Он попросил меня присматривать за Горацием; он сказал, что у поэтов голова занята более важными делами, чем забота о собственной персоне. Гораций зарыдал и поспешно отвернулся. Потом Меценат сказал, что устал. И после этого умер.
— Может быть, он и вправду устал от жизни.
— Да–да, он устал от жизни.
Мы замолчали. Затем Октавий сказал:
— Скоро за ним последует другой, который тоже устал.
— Друг мой… — воскликнул я.
Он покачал головой, по–прежнему улыбаясь.
— Я не имею в виду себя — боги не будут столь милостивы ко мне. Я говорю о Горации. Я видел выражение его лица после этого. Вергилий, за ним Меценат, сказал он. Позже он напомнил мне, что как–то, много лет назад, в одном из своих стихотворений, где он иронизировал по поводу какого–то недомогания Мецената, он говорит, обращаясь к нему, — как же это там? «И в тот же самый день мы оба ляжем в землю. Я клятву на себя беру, словно солдат, — ты впереди, я тут же за тобой, мой неразлучный друг, готов ступить на путь, которым все пути кончаются…» Не думаю, что Гораций надолго его переживет. Да он и не желает этого.
— Гораций, — проговорил я.
— Меценат был никудышный поэт, — продолжал Октавий. — Я всегда говорил ему об этом.
…Я ничем не мог ему помочь. Через два месяца Гораций умер. Однажды утром слуга нашел его уже мертвым в его уютном маленьком домике над Дигенцией. На лице его было написано умиротворение, как будто он крепко спал. Октавий приказал захоронить его пепел рядом с прахом Мецената, в дальнем конце Эсквилинского холма.
Единственный из ныне живущих людей, кого он по–настоящему любит, — это его дочь. И я опасаюсь за эту его любовь; более того, она повергает меня в отчаяние, ибо его дочь с каждым месяцем все менее и менее заботится о своем высоком положении. Между тем муж ее вместо того, чтобы жить ^ ней, все время пребывает за границей, несмотря на то что является консулом на текущий год.
Я не думаю, что Рим может пережить смерть Октавия Цезаря, и не верю, что Октавий Цезарь может пережить смерть своей души.
VIII
Дневник Юлии, Пандатерия (4 год после Р. Х.)
Тот образ жизни, который я вела тогда в Риме, можно назвать почти полной свободой. Тиберий оставался в Германии, практически не появляясь в Риме даже в год своего консульства, занятый созданием аванпостов для отражения набегов северных варваров. В тех редких случаях, когда он все–таки наезжал в столицу, он наносил мне ритуальный визит и тут же находил себе занятия на стороне.
На следующий год после окончания его консульства мой отец, исходя из собственных соображений, решил отозвать его с германской границы в Рим и приказал ему вернуться к исполнению его обязанностей в столице. Но Тиберий отказался ему повиноваться.






