Но вот что странно: количество пасквилей намного превосходит то, что мне когда–либо приходилось наблюдать, а сами сочинения носят особенно злобный характер. Складывается впечатление, что тебя намеренно хотят очернить. Естественно, так легко дискредитировать тебя не удастся, как не удастся с помощью злобных памфлетов превратить твоих друзей во врагов, но за этим явно что–то стоит.
Как ни печально, император не изменил своего отношения к тебе, несмотря на уговоры твоей матери и друзей. Так что в этом отношении новости неутешительные.
Однако, несмотря на все это, я настоятельно советую тебе оставаться на Родосе. А пасквилянты тем временем пусть себе изощряются в написании непристойных стишков — до тех пор, пока ты находишься за границей, можешь позволить себе роскошь ничего не предпринимать. Память человеческая коротка.
Юл Антоний собрал вокруг себя группу поэтов — конечно, далеко не столь выдающихся, как покойные друзья императора; однако я подозреваю, что часть из упомянутых виршей и эпиграмм (естественно, анонимных) вышла из–под их пера. Некоторые из них заняты написанием поэм, восхваляющих самого Юла, который всем дает понять, что его бабка по материнской линии принадлежит к роду Юлиев. Этот человек честолюбив — тут не может быть другого мнения.
Не забывай, что у тебя осталось немало друзей в Риме и твое отсутствие вовсе не означает, что мы совсем тебя позабыли. Безусловно, это ожидание действует тебе на нервы, но постарайся сохранить терпение. Я по–прежнему буду держать тебя в курсе событий в городе, которые имеют касательство к нашему будущему.
IV
Дневник Юлии, Пандатерия (4 год после Р. Х.)
До того как Юл Антоний и я стали любовниками, он часто рассказывал мне о раннем детстве и о своем отце Марке Антонии. Юл никогда не был любимцем отца — эта честь выпала его старшему брату Антиллу, отец же всегда оставался для него почти совсем чужим. Мальчиком Юл рос под надзором моей тетки Октавии, которая, будучи всего лишь его мачехой, была ему ближе, чем родная мать — Фульвия. Часто, когда мы сидели все втроем — я, Юл Антоний и Марцелла — и тихо беседовали, мне думалось: как удивительно — когда–то, еще совсем детьми, мы вместе играли в доме тетки Октавии. Ни тогда, ни сейчас я не могу с точностью воспроизвести все детали; когда же мы пытались говорить о нашем общем детстве, стараясь выудить из памяти воспоминания о нем, то это больше походило на процесс создания пьесы, когда автор из головы выдумывает персонажей и сцены, в которых они действуют, основываясь на условностях и неизбежностях какого–то события в прошлом.
Мне вспоминается один поздний вечер, когда мы остались втроем после того, как все остальные немногочисленные гости разошлись по домам.






