ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Джон Уильямс Август Из энциклопедии «Британика». Издательство Вильяма Бентона, 1961, т. 2 АВГУСТ ОКТАВ ИАН, римский император (63 г. до н. э. — 14 г. н. э.). Август [1] — почетное, фамильное имя, присвоено сенатом в 27 г. до н. э. Гай Октавий — имя, данное при рождении. С 44 г. до н. э. известен как Гай Юлий Цезарь в соответствии с именем своего приемного отца. Для периода 44–27 гг. до н. э. в английской исторической науке принято называть его Октавианом [2], хотя сам он никогда не использовал имя Октавиан. Имя Август ( греч . Севастос) в действительности носили все последующие императоры Рима, однако историки никогда не использовали это имя с целью выделить из них кого–либо особо. Октавий родился в Риме 23 сентября 63 года до н. э. и происходил из состоятельного и уважаемого, однако замкнутого семейства из города Велитры, область Лаций. Его отец, Гай Октавий (ум. 58 г. до н. э.), первый член рода, ставший сенатором, в 61 году был претором [3] и успешно управлял Македонией. Его мать, Атия, была дочерью Юлии, сестры великого Юлия Цезаря, и это родство определило карьеру Октавия. Цезарь выделял юного Октавия из числа своих родственников, возлагая на него особые надежды: он вручил ему знаки военных отличий при своем африканском триумфе, брал его с собой в испанскую кампанию 45 года, сделал патрицием [4] и обеспечил его избрание понтификом [5]. Наконец, из–за отсутствия законного сына, Цезарь в своем завещании объявил Октавия своим приемным сыном и наследником трех четвертей имущества. Период возвышения . Когда в 44 году произошло убийство Цезаря, Октавий получал образование в Аполлонии Иллирийской. Он отправился в Италию и, узнав, что стал сыном и наследником Цезаря, решил добиваться получения опасного наследства. Его позиции были очень слабы. Он был замкнутым восемнадцати

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Однако, как явствует из имеющихся у меня на руках документов, Юлия состояла в связи с каждым из заговорщиков, а в последний год ее любовником неизменно оставался Юл Антоний.

Если эти сведения станут достоянием общественности, Юлия почти наверняка будет представлена как участница заговора; к тому же у Тиберия могут иметься улики еще более сокрушительной силы, чем мы можем себе представить.

В случае публичного разоблачения заговора она неизбежно окажется замешанной, причем ее причастность к нему будет выглядеть столь неоспоримой, что ей в той же степени грозит обвинение в государственной измене, что и всем остальным заговорщикам. Ни для кого не секрет, что она ненавидит Тиберия и, как всем известно, любит Юла Антония.

Записи, на которые я ссылаюсь, хранятся у меня в надежном месте. Ни один человек, кроме меня и Алексаса Афинского (и самих заговорщиков, конечно), их не видел и не увидит. Они всецело в твоем распоряжении — можешь поступать с ними как пожелаешь.

Сам Алексас Афинский вынужден скрываться из опасения за свою жизнь, так как пропажа из дома Юла Антония столь важных свитков не может остаться незамеченной. Алексас — замечательный человек, и я ему целиком и полностью доверяю. Он заверил меня, что, несмотря на всю свою преданность Юлу Антонию, Рим и император для него важнее. В случае необходимости он готов дать показания. Но позволь попросить тебя об одной личной услуге: если для подтверждения этих показаний потребуется подвергнуть его пытке, пусть она будет ритуальной, а не настоящей. Я безоговорочно верю этому человеку, который и так потерял почти все, что имел, в результате своих разоблачений.

Мой дорогой друг, по правде говоря, я бы скорее предпочел расстаться с собственной жизнью, чем быть носителем столь печальных вестей. Но мне отказано в этой роскоши, ибо в первую очередь я должен позаботиться о безопасности личности императора и Рима, а только потом уже думать о кажущемся утешении собственной смерти.

Я ожидаю твоих приказаний, каковыми они бы ни были.

VI

Дневник Юлии, Пандатерия (4 год после Р. Х.)

На Пандатерию пришла осень. Скоро свирепые северные ветра обрушатся на его голые скалы, громко свища и завывая среди камней, из коих сложен и мой домик, который будет содрогаться под их могучими порывами, а негостеприимное зимнее море станет яростно биться о пустынный берег… Здесь ничто не меняется, кроме времен года. Моя мать по–прежнему бранит и наставляет служанку, не зная устали, хотя в последний месяц или около того она, как мне кажется, несколько подрастеряла свой пыл. Неужели и она умрет на этом острове? Если да, то это будет ее собственный выбор — в отличие от нее, у меня его нет.

Я уже почти два месяца не делала никаких записей в моем дневнике, решив, что мне больше нечего себе сказать.