На Пандатерии осень — как когда–то, шесть лет назад в Риме, когда кончилась моя жизнь. Я не имела никаких вестей от Юла Антония в течение трех дней: записки, которые я посылала ему домой, пришли обратно нераспечатанными; слугам, отряженным мной, отказали в приеме, и им пришлось в недоумении вернуться домой. Я пыталась вообразить то, что обычно приходит на ум всем влюбленным, но ничего не получалось. Я знала: что–то не так, что–то гораздо более серьезное, чем рискованные игры ревнивого любовника.
Но клянусь богами, я понятия не имела, в чем дело. Я ничего не подозревала или, возможно, не хотела подозревать. Я ни о чем не догадывалась и тогда, когда на третий день молчания у моих дверей появился гонец с четырьмя стражниками, чтобы препроводить меня к моему отцу. Я даже не поняла значения стражи, решив, что это положенная по обычаю охрана.
Мои носилки проследовали через форум, потом по Священной улице мимо императорского дворца и затем вверх по небольшому холму к дому моего отца на Палатине, который был почти совершенно безлюден. Когда я в сопровождении стражников прошла через двор к кабинету отца, несколько слуг, встретившихся нам по дороге, поспешно отвернулись от меня, как будто чем–то напуганные. Лишь тогда я, как мне кажется, начала осознавать всю серьезность моего положения.
Когда меня ввели в кабинет, мой отец стоял в дверях, как если бы ожидал меня. Он жестом отпустил стражников и затем долго всматривался в меня, прежде чем заговорить.
По какой–то необъяснимой причине я в то же самое время внимательно разглядывала его — в конце концов, я, наверное, все поняла. Лицо его выглядело старым, с морщинками, собравшимися вокруг светло–голубых глаз. Однако в сумраке темной комнаты это было лицо моего отца, каким я помнила его с детства. Наконец я сказала:
— Что за причуды? Зачем ты послал за мной?
Он приблизился ко мне и нежно поцеловал в щеку.
— Помни, — сказал он, — ты моя дочь, и я любил тебя.
Я ничего не ответила.
Отец подошел к небольшому столу, стоящему в углу, и, повернувшись ко мне спиной, застыл на мгновение, опершись на него. Затем он выпрямился и, не оборачиваясь, спросил:
— Ты знакома с неким Семпронием Гракхом?
— Ты прекрасно знаешь, что знакома, — ответила я. — И ты тоже.
— Ты была с ним близка?
— Отец…
Он повернулся ко мне — на лице его была написана такая мука, что больно было смотреть.
— Ты должна мне ответить, — сказал он. — Пожалуйста, прошу тебя.
— Да, — сказала я.
— И с Аппием Пульхром?
— Да.
— И с Квинктием Криспином и Корнелием Сципионом?
— Да, — снова ответила я.
— И с Юлом Антонием.
— И с Юлом Антонием тоже, — сказала я. — Все остальные не в счет — то было так, глупость. Но Юла Антония я люблю, и ты об этом знаешь.
Отец вздохнул.
— Дитя мое, — сказал он, — речь идет вовсе не о любви.






