Я даже хотел бы знать, как ночные солдаты открывали наши камеры, просто протягивая руки.
Вам, я думаю, хочется знать, как поживает Радар. Отвечаю: очень хорошо, спасибо, хотя она немного сбавила обороты; в конце концов, для нее тоже прошло девять лет, что делает ее чертовски старой для немецкой овчарки, особенно если сложить вместе ее старую и новую жизни.
Еще вы хотите знать, рассказал ли я своему отцу, где был эти четыре месяца. Ответ — если я могу позаимствовать выражение лица одного маленького ребенка, тянущего санки, —
даа
. Как я мог не сделать этого? Или я должен был сказать ему, что какое-то чудодейственное лекарство, добытое мной в Чикаго, превратило Радар из старой, фактически умирающей собаки, разбитой артритом, в крепкую и жизнерадостную овчарку, которая выглядела и вела себя как четырехлетняя?
Я не рассказал ему всего сразу, всего было слишком много, но в главном я был откровенен. Я сказал, что существует связь между нашим миром и другим (я не называл его Эмписом, просто Другим, как тогда, когда впервые пришел туда). Еще я сказал, что пробрался туда из сарая мистера Боудича. Он внимательно выслушал меня, а потом спросил — как вы, конечно, догадались, — где я был на самом деле.
Я показал ему свою руку и глубокую рану над запястьем, которая останется там на всю оставшуюся жизнь. Это его не убедило. Тогда я открыл свой рюкзак и показал золотой дверной молоток. Он осмотрел его, взвесил в руке и предположил — предварительно, — что это, должно быть, позолоченный сувенир с распродажи, на самом деле сделанный из свинца.
— Распили его и посмотри сам. В конце концов его придется переплавить и продать. В сейфе мистера Боудича есть ведро с золотыми гранулами из того же места. Я покажу тебе их, когда ты будешь готов посмотреть. Это то, на что он жил. Я сам продал несколько из них ювелиру в Стэнтонвилле. Мистеру Генриху. Теперь он мертв, так что мне, думаю, придется отыскать кого-то другого, с кем можно вести дела.
Это продвинуло его немного дальше по пути к вере, но что окончательно убедило его, так это Радар. Она знала дорогу ко всем своим любимым местам у нас дома, но по-настоящему убедили его небольшие шрамы на ее морде от неудачной встречи с дикобразом, когда она была маленькой. (Некоторые собаки никогда не извлекают уроки, но для Радар одного раза было достаточно.) Мой отец заметил их, когда мы держали ее у себя после того, как мистер Боудич сломал ногу и потом, когда он умер — когда она сама была на грани смерти. Те же шрамы остались на ее младшей версии, вероятно, потому что я стащил ее с солнечных часов до того, как она миновала тот возраст, когда у нее в носу было полно игл. Папа долго смотрел на них, а потом посмотрел на меня широко раскрытыми глазами.
— Это невозможно.
— Я знаю, что так кажется, — сказал я.






