Хотя у него не было при себе ни бумажника, ни водительского удостоверения, его отпечатки пальцев нашлись в досье — часть длинного списка арестов, восходящего к подростковому возрасту. В новостной статье цитировался капитан полиции Скоки Брайан Бейкер, который сказал, что жертва не могла защитить себя, потому что у нее были сломаны оба запястья.
Я говорил себе, что Полли, возможно, не пережил бы нападения в любом случае — сил у него было немного, а пистолет у него я отобрал, — но не мог быть в этом уверен. Не могу я быть уверен и в том, что мотивом его убийства была добыча, взятая при ограблении ювелирного магазина. Неужели он рассказал об этом не тому человеку, пытаясь продать ее, и заплатил за это своей жизнью? Я не знаю, не могу знать, но в глубине души уверен в этом. Меньше я уверен, что он умер в то же самое время, когда Красная Молли отбросила Питеркина со своего пути с такой силой, что разорвала этого мерзкого карлика пополам, но думаю, что, возможно, так оно и было.
Я могу доказывать себе, что Полли сам навлек на себя беду, и это правда, но когда я думаю о том, как он поднимал свои бессильные руки, чтобы отразить удары ножом того человека, кто стоял над ним на коленях в заваленном мусором проходе под эстакадой, то не могу избавиться от чувства жалости и стыда. Вы можете сказать, что у меня нет причин испытывать стыд, что я сделал то, что должен был сделать, чтобы спасти свою жизнь и тайну сарая, но стыд подобен смеху — и вдохновению. Он не стучится.
2
В субботу после того, как я вернулся домой, со Скалистых гор налетела сильная снежная буря. Мы с отцом добрались до дома мистера Боудича — я был в ботинках, которые не сводили ноги судорогой, — и обошли его сзади. Папа с неодобрением посмотрел на разбитую стену сарая.
— Это надо будет починить.
— Я знаю, но это был единственный способ, которым я мог выбраться, после того как Энди запер дверь на замок.
Во внутреннем освещении не было необходимости, потому что у нас было два фонарика. Радар мы оставили дома. Как только мы вышли из туннеля, она направилась бы прямиком к Дому обуви, а я не хотел видеть Дору. Не хотел видеть никого из тех, с кем общался там в свое время. Я просто хотел убедить своего отца, что другой мир реален, а потом уйти. Было и кое — что еще, странное и, вероятно, эгоистичное: я не хотел слышать, как мой отец говорит по-эмписарски. Это было только моим.
Мы спустились по винтовой лестнице, я шел впереди. Мой отец продолжал говорить, что не может в это поверить, просто не может поверить. Оставалось молить Бога, чтобы я не подтолкнул его к психическому срыву, но, учитывая ставки, я чувствовал, что у меня не было выбора.
Я все еще чувствую то же самое.
В туннеле я велел ему светить фонариком на каменный пол.
— Потому что тут летучие мыши. Большие.






