В удачный день он пытался как-то шутить и донимал докторов вопросами, сколько ему осталось тянуть свою лямку.
— Сколько мне еще жить? — жамкал губами Хэн Ту.
— Вечность.
— А кому это надо?
— Нам.
Он начал считать сам. Десять, девять, восемь… Потом сбился и начал снова. В любом случае он умирал и подталкивал меня начать готовиться к его последней дороге — похоронам.
— Слишком рано еще, — мягко возражал я, сидя рядом с ним на кровати в отдельной комнате.
— Готовиться к своей смерти никогда не рано. Я хочу простые похороны. Ты же понимаешь, я революционер.
Холм Бей Бао был вполне логичным выбором, но Хэн Ту и слышать не хотел, чтобы его прах покоился рядом с останками коммунистических мерзавцев, которые изрядно попортили ему кровь и превратили его жизнь в настоящий ад. Ему хотелось, чтобы его прах лежал в поле и стал удобрением для растущего картофеля или кукурузы. Но я возражал. Каждый день я приходил к нему поболтать и поплакать. Хэн Ту старался приободрить меня. Ему было приятно, что о нем кто-то переживает. Вытирая с моих щек слезы, он чувствовал, что его любят, и это наполняло его сердце радостью. Он припомнил однажды прочитанное где-то высказывание: «Любовь хоть одного живого существа — доказательство того, что ты жил». Будучи полон сил, он обычно смеялся над подобными банальностями. Солдат революции не мог умереть с такими мыслями. Но сейчас ему стала понятна мудрость слов. Какая ирония в том, что главные знания приходят к тебе на пороге смерти, а некоторые истины озаряются светом только в сумерках заканчивающейся жизни. Он вспоминал и другую пословицу: «Лишь перед смертью узнаешь, как надо было жить».
Кроме чувства любви ко мне, он тревожился за меня, потому что я остался совсем один на этом свете. Как и для всех смертных на земле, для него тоже настанет последний час, он покинет эту землю и избежит полного забвения, живя лишь в моей памяти.
Как-то днем, во время моего очередного посещения, он прошептал:
— Ничего хорошего ты от меня не унаследовал.
Я совершенно искренне возразил ему:
— Вы мне дали все.
— Да я был полным ничтожеством.
— Родной отец не мог бы сделать для меня больше.
— Ты правда так думаешь?
Я кивнул:
— Ведь вы любили меня.
И мы оба расплакались, утешая друг друга.
— Единственное, что я могу оставить тебе, — это одиночество.
После долгой мучительной паузы он расслышал мою тихую реплику:
— Потому что никто никогда меня так не любил.
— И обо мне так никто не заботился. Какая бы сила ни передалась тебе от меня, она только отменит твое одиночество. Неудивительно, что в былые времена императоры именовали себя Всемирное Одиночество.
— Я никогда не буду одинок, пока вы живете в моем сердце, — поклялся я, неловко опустившись на колени.






