ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В расцвете Китайской Культурной революции у могущественного генерала рождаются два сына: Тан — в законном браке, а Шенто — от любовницы. Братья растут, не подозревая о существовании друг друга. Хотя их дороги такие разные, оба брата неизменно идут к поставленной цели. Один хочет прославить своего отца, другой — его уничтожить. Разделенные расстоянием и возможностями, Тан и Шенто следуют своей судьбе до тех пор, пока их пути, наконец, не пересекутся… Да Чен БРАТЬЯ Посвящается моему отцу и дяде — Вен Ян Чену. Двум братьям, разделенным сорокалетней холодной войной. ГЛАВА 1 1960 БАЛАН, ЮГО-ЗАПАДНЫЙ КИТАЙ Чтобы поведать вам историю своего рождения, начинать, очевидно, придется с конца, который, по сути, и стал моим началом. Я родился дважды. Первый раз, когда прошел через родовые каналы моей матери, а второй — когда меня нашел и спас старый доктор. Женщина, предназначением которой было дать мне жизнь, фактически пыталась совершить обратное: покончить с собой и одновременно со мной, еще неродившимся. Она бросилась с утеса как раз в тот момент, когда я появился на свет божий. Остается только гадать, почему она решилась на самоубийство, когда малыш должен был вот-вот появиться на свет. Я успел выскользнуть из ее утробы во время этого ужасного падения, до того как несчастная разбилась. Мне до сих пор ясно представляется ее падение с утеса, освобождающее от содеянных грехов и обременительной ответственности, особенно ее волосы, развевающиеся на ветру, в то время как она стремительно несется вниз. Но случилось непредвиденное, наверное, вмешалось провидение. Я, только что появившийся младенец, связанный пуповиной с матерью, зацепился за раскидистую виноградную лозу и мягко приземлился на ветви растущего под ней чайного дерева у самого подножия пещеры. За одну секунду, длиною в целую жизнь, пуповина порвалась, и я застрял между двумя переплетенными ветвями, а потом испустил душера

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

В удачный день он пытался как-то шутить и донимал докторов вопросами, сколько ему осталось тянуть свою лямку.

— Сколько мне еще жить? — жамкал губами Хэн Ту.

— Вечность.

— А кому это надо?

— Нам.

Он начал считать сам. Десять, девять, восемь… Потом сбился и начал снова. В любом случае он умирал и подталкивал меня начать готовиться к его последней дороге — похоронам.

— Слишком рано еще, — мягко возражал я, сидя рядом с ним на кровати в отдельной комнате.

— Готовиться к своей смерти никогда не рано. Я хочу простые похороны. Ты же понимаешь, я революционер.

Холм Бей Бао был вполне логичным выбором, но Хэн Ту и слышать не хотел, чтобы его прах покоился рядом с останками коммунистических мерзавцев, которые изрядно попортили ему кровь и превратили его жизнь в настоящий ад. Ему хотелось, чтобы его прах лежал в поле и стал удобрением для растущего картофеля или кукурузы. Но я возражал. Каждый день я приходил к нему поболтать и поплакать. Хэн Ту старался приободрить меня. Ему было приятно, что о нем кто-то переживает. Вытирая с моих щек слезы, он чувствовал, что его любят, и это наполняло его сердце радостью. Он припомнил однажды прочитанное где-то высказывание: «Любовь хоть одного живого существа — доказательство того, что ты жил». Будучи полон сил, он обычно смеялся над подобными банальностями. Солдат революции не мог умереть с такими мыслями. Но сейчас ему стала понятна мудрость слов. Какая ирония в том, что главные знания приходят к тебе на пороге смерти, а некоторые истины озаряются светом только в сумерках заканчивающейся жизни. Он вспоминал и другую пословицу: «Лишь перед смертью узнаешь, как надо было жить».

Кроме чувства любви ко мне, он тревожился за меня, потому что я остался совсем один на этом свете. Как и для всех смертных на земле, для него тоже настанет последний час, он покинет эту землю и избежит полного забвения, живя лишь в моей памяти.

Как-то днем, во время моего очередного посещения, он прошептал:

— Ничего хорошего ты от меня не унаследовал.

Я совершенно искренне возразил ему:

— Вы мне дали все.

— Да я был полным ничтожеством.

— Родной отец не мог бы сделать для меня больше.

— Ты правда так думаешь?

Я кивнул:

— Ведь вы любили меня.

И мы оба расплакались, утешая друг друга.

— Единственное, что я могу оставить тебе, — это одиночество.

После долгой мучительной паузы он расслышал мою тихую реплику:

— Потому что никто никогда меня так не любил.

— И обо мне так никто не заботился. Какая бы сила ни передалась тебе от меня, она только отменит твое одиночество. Неудивительно, что в былые времена императоры именовали себя Всемирное Одиночество.

— Я никогда не буду одинок, пока вы живете в моем сердце, — поклялся я, неловко опустившись на колени.