С другой стороны от министра сверкал лысиной несколько приплюснутый, если так можно сказать о человеке, генеральный директор сыскной полиции. Он не сводил с Толстяка глаз. Балбесы из префектуры полиции тоже были здесь: префект теребил свой нос, думая, что это оставалось незамеченным, и Помаред удобно устроился в противоположном от меня углу. Он смотрелся просто великолепно, главный артист, он же инспектор Помаред. Его черный галстук, завязанный бантом, уступил место сиреневому, куртка из меха, напоминающего мех крота, топорщилась на животе так, что создавалось впечатление, будто у него на коленях пригрелась и свернулась клубком кошка. Взгляд этого поэта охватывал всю сцену, которую он, наверняка, не отказался бы запечатлеть на холсте. Даже не сцену, а большую цирковую арену.
Нужно признать, хотя я и делаю это не без некоторого усилия над собой, что у Толстяка был великолепный талант сказочника! Это настоящий чемпион по словесной эквилибристике, у него, бесспорно, не было и просто не могло быть конкурентов в данном вопросе! Вьешен с завидной легкостью выполнял на лакированном паркетном полу сложные пируэты. Его словесные акробатические выверты всегда достигали цели. И вдруг по аудитории пробежал ветерок недовольства.
Когда же он перешел к третьему акту, захвату самолета местной авиалинии и допросу с пристрастием боевика дона Гвидони, у меня отвисла челюсть! Удар с левой, с правой, апперкот и Зампа в нокауте:
— Господа, столкнувшись с упрямством убийцы, мне пришлось принимать решение. Я опасался, как бы американская полиция не опередила нас и не оттяпала слишком большой кусок пирога. В соответствии с моими категоричными указаниями, Борниш держал меня в курсе всех событий. Признание же Зампы явилось свидетельством триумфа используемых сыскной полицией методов работы. Я изматывал Зампу конкретными вопросами. На другом конце провода Борниш передавал их слово в слово. Удалось сломить моральный дух Зампы, и ему ничего не осталось делать, как капитулировать!
Это было уже выше моих сил, я стоял как громом пораженный! А Толстяк был неумолим! Не успел еще закончить с одним, как уже объяснял, насколько тщательно и с каким усердием он учил меня тому, как лучше вызвать на откровенность папашу Массьяка, императора ночных увеселительных заведений, арестованного еще ранее благодаря его служебному рвению… Не прозвучало даже намека на ту роль, которую сыграл в данном деле судья Буссиньо…
Его взгляд не задержался на мне ни на секунду.






