Старая попадья, кому принадлежал этот домик, не раз повторяла, что смотреться в разбитое зеркало – плохая примета, но он твердо знал, что православие не терпело суеверий, и продолжал заглядывать в помутневшее стекло. Отражение показывало не растерянного белобрового и белобородого вопрошателя с лихорадочно блестевшими прорубями вместо глаз, в измятом подряснике и глухо надвинутой на лоб скуфье. Из темного зазеркалья смотрел чинный пресвитер в парчовом облачении и с пронзительно-синими очами, на груди его тяжело колыхался на толстенной серебряной цепи украшенный драгоценными каменьями наперсный крест, за спиной горели лампады, над многоликими животворящими иконами с глазами сионских мудрецов сверкал золочением и лазурной мозаикой алтарь. Тот зазеркальный храм и был шкатулкой, где хоронились от мира все его страхи и сомнения.
В кладовке лежали ряса и резной деревянный крест на алой тесемке, в горнице желтел натертый песком деревянный пол, багрянились наглухо задернутые шторы и темнели иконы на вышитом вручную ковре. Вот и вся лепота. Ну и что? Богу внешнее неинтересно, он смотрит в самые души, там находит и прелести, и отвратности. Место служения ему не в Храме, а везде, время – не предписанный час литургии, а всегда и непрестанно. Богослужения – это не для Бога, это для людей, им, слабеньким, тяжело без наружного, за что подержаться можно. Протасий себя к слабакам не причислял, в предназначенном ему пути не сомневался, сворачивать с него не помышлял, и Бог, казалось, это заметил. В 1930-м ему пожаловали сан пресвитера и пригласили в Никольский храм, единственный из действовавших в Стрелецкой слободе. С тех пор он перестал досаждать рельсам и шпалам, рясу больше не снимал и гордо носил скуфью в любую погоду. Перед войной и Никольский закрыли, аккурат после того, как Протасия пожаловали камилавкой, во время оккупации немцы заняли его под конюшни, но уже в конце 1941-го снова открыли, и с тех пор число прихожан все возрастало. Батюшка, конечно, мечтал о повышении, кто же не мечтал? С самой семинарии он видел себя в праздничной епитрахили перед затаившей дыхание паствой, загодя готовил слова проповедей, чтобы не истертыми были, не заученными, а росли буквально под ногами, среди сорной травы, такие понятны каждому сердцу, чтобы никого те слова не оставляли равнодушными. И вот свершилось: труды вознаграждены, а радости никакой. Мимо собора, чеканя шаг, маршировали немцы, облезлые стены мало походили на внутренность драгоценной шкатулки, куда он запирал свои обиду и боль много лет, прихожан стало много, но все плаксивые бабы, и отпеваний, панихид в разы больше, чем крестин. Молились все об одном: одолеть супостата, изгнать с русской земли.






