ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Две москвички заблудились в карельском лесу. В заброшенный деревенский дом заселилась одна дружная, но очень странная семья. «Лес» — это идеально сконструированный хоррор про ужасы, которые таятся и в дикой глуши, и в самых обычных людях — и неизвестно ещё, какие из них страшнее. . . . Мы исчезли 24 июля, через пять часов после того, как, стоя на опустевшей парковке придорожной гостиницы, пытались запихнуть вещи в багажник. Дальнобойщики, спавшие ночью в фурах, уже разъехались, на стоянке были только мы. Проезжавшие по трассе машины обдавали нас облаком теплой пыли. Часть сумок, как ни укладывай, оставалась на земле, будто вещи за время поездки размножились. Мало того что теперь чемоданы мы могли закрывать только вдвоем — я вставала сверху коленями, а Лика застегивала молнию, — так еще появилась куча пластиковых пакетов непонятно с чем. — Может, лучше этот чемодан боком поставить? — предложила Лика. Лучше было бы, во-первых, не брать столько вещей, а во-вторых, не доставать их из багажника и не перетаскивать в номер, чтобы на следующее утро тащить обратно, но нам предстояло провести вместе еще неделю, поэтому я ответила: — Давай! — И вернулась в гостиницу. С номером повезло: окна выходили на лес, шума дороги не было слышно. На двух узких кроватях валялись скомканные простыни с синими штампами, в проходе, прижавшись друг к другу, стояли две тумбочки. Я встряхнула простыни, заглянула в тумбочки и под кровати, смахнула мусор со стола в урну, зашла в ванную. Там под разорванным пакетиком шампуня лежали маникюрные ножницы Лики (вечно она все забывает), и я положила их в карман куртки. Больше наших вещей в номере не было. Я вышла в коридор, застеленный длинным красным ковром, обернулась, посмотрела на номер в последний раз, и у меня возникло чувство, которое я тогда не поняла, но понимаю сейчас. Смутное ощущение, что нужно бежать — бросить Лику, поймать машину, доехать до П

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не очень громкий, но вполне отчетливый. Иван вздрогнул и повертел головой. Слева. Метрах в ста между деревьями был просвет, плач доносился оттуда. Что за чертовщина, здесь до троп далеко, места глухие, кто с младенцем сюда приперся? Туристы наверняка, кто еще. Иван прислушался. Ни звука, только плач доносится. Непохоже на туристов, они обычно горланят так, что за километр слышно. А тут ничего, обычный шум леса и только детский плач.

Иван быстро прошел сто метров влево, обогнул плотный кустарник и выбрался на поляну, заросшую травой почти по колено. Ребенка видно не было, но плач был уже близко. Он подобрал палку покрепче и пошел на голос, раздвигая траву перед собой: не хватало еще наступить на гадюку. Плач приближался.

Да вот он!

Иван от удивления открыл рот. На притоптанной траве на краю поляны сидел плачущий ребенок, весь в соплях и слезах, со скорчившимся от негодования маленьким красным лицом. Год, может, даже меньше, мальчик или девочка — не понять. Грязный весь, чумазый, в лохмотьях каких-то. Будто от картофельного мешка кусок отрезали, дырку проделали и на голову ребенку надели. Нет, у нас не миллионеры, конечно, живут, но чтобы в мешок ребенка нарядить...

— Ты чей? — сиплым голосом сказал Иван. — Эй, ты откуда взялся?

Он сел на корточки и потыкал ребенка пальцем. Тот заметил мужчину и сразу замолчал, уставился, только по инерции взрыднул один раз напоследок.

— Ты говорить умеешь уже, эй? — Иван потыкал пальцем еще раз.

Вроде на мальчика больше похож. Ребенок внимательно смотрел на мужчину. На грязном лице были розоватые бороздки слез. Взгляд такой осмысленный, но ничего не говорит, видимо, не умеет еще. Откуда он взялся, это что получается, кто-то ребенка в лесу выкинул? Иван потыкал ребенка в плечо. И что с ним делать теперь, не бросать же тут, в деревню отнести надо. Он достал сотовый из куртки, посмотрел на экран. Нет сигнала. Естественно. Зачем доставал. Посмотрел на ребенка.

Вдруг ребенок улыбнулся ему радостно так, по-детски, и что-то залепетал. Иван улыбнулся в ответ, ребенок улыбнулся еще шире. Странный такой, взгляд будто не фокусирует, будто насквозь смотрит. «Он не на меня смотрит, а за меня», — дошло до Ивана, и он начал поворачиваться, но повернуться уже не успел.

Его ударили по голове так, что в глазах потемнело. Чуть не вырвало, поляна качнулась, и верхушки сосен стали будто наискось, блевота к самому горлу подступила. На лохмотья ребенка брызнули капли крови. Еще удар. Ребенок засмеялся. Иван чуть не рухнул на него, но кто-то схватил его за куртку и отбросил вбок с нечеловеческой силой. Теперь ребенок смотрел на него сверху вниз с ухмылкой, напоминающей звериный оскал. Иван из последних сил перевернулся спиной на землю и увидел, кто стоит над ним.