ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Соловки, конец двадцатых годов. Последний акт драмы Серебряного века. Широкое полотно босховского размаха, с десятками персонажей, с отчётливыми следами прошлого и отблесками гроз будущего – и целая жизнь, уместившаяся в одну осень. Величественная природа – и клубок человеческих судеб, где невозможно отличить палачей от жертв. Трагическая история одной любви – и история всей страны с её болью, кровью, ненавистью, отражённая в Соловецком острове, как в зеркале. Мощный метафизический текст о степени личной свободы и о степени физических возможностей человека. Это – самый известный роман Захара Прилепина. Это – «Обитель». Иллюстрации Клима Ли.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Они не стучатся ко мне только потому, что знают про Ф. А ведь мы не имели с ним ничего уже месяц. Я начала считать дни. Это никогда не имело для меня значения, но отсчитывать всё равно приходится от этого. Тем более что здесь всё пропахло похотью.

Как быстро здесь бывшие бойцы и герои Красной армии превращаются в распутных свиней. Чекисты и красноармейцы должны всё время жить при смерти, возле неё самой. Только тогда на их лицах начинает отражаться бледный свет и гордость за великое дело. А тут они впали в безобразие от бесстыдства и безнаказанности.

24 ДЕКАБРЯ

Летом на Соловках не пахнут цветы.

Зимой не пахнет снег.

Я замёрзла. Хочу влюбиться. Ему назло.

А он только обрадуется, ха-ха.

Какое нелепое это “ха-ха” на письме. Ха. Ха. Похоже, как будто военный ведёт ребёнка. Военный перепоясан ремнями. Ребёнок маленький, в шубке не по росту, едва ноги торчат, и в шапке-ушанке.

Хочу шубку и бежать по Красной площади, ночью, а он догоняет и просит: “Да постой же!” Хватает за рукав. Прячу лицо, чтоб не видеть его глаза и не засмеяться. Идёт снег – очень ровный и сразу тающий.

Откуда я всё это взяла? Этого что, никогда не будет? А зачем тогда всё?

25 ДЕКАБРЯ

Ещё месяц назад подала ему ещё пакет документов на правонарушения сотрудников надзора и администрации.

Никакого ответа не было.

Сегодня виделась с ним в управлении. Документы были поводом, конечно. Я его остановила на бегу (он всегда ходит быстро, и все за ним спешат).

Он говорит: “Чтоб всё было в порядке – надо расстрелять всех чекистов. Потому что все сюда присланные – штрафники, садисты и негодяи, перевоспитывать их нет смысла. Но если я расстреляю этих чекистов – других мне не дадут. Поэтому пусть всё идёт как идёт”.

3 ЯНВАРЯ

Иногда пытаюсь себя успокоить: так много вместилось в короткую жизнь, сколько бы не вместилось и в очень длинную.

Ночью приснился сон: что мы опять в поезде Троцкого и снова случайно познакомились в секретариате.

Ф. что-то докладывал Рудольфу Петерсону, начальнику поезда. Он был худ, но кожаная куртка делала его больше в плечах и очень ему шла. Она всем шла. Когда они (охрана в кожаных куртках) сопровождали Льва Давидовича и выходили все из поезда, на это было приятно и ужасно смотреть. Они шли как чёрные демоны. Красноармейцы на всех фронтах, уже впавшие в апатию, изъеденные вшами и голодные, сразу подбирались. Были расстрелы. Но демонам всё прощали, потому что они всегда приносили победу.

Мы подошли к Петерсону с журналистом Устиновым, которому я помогала. Устинову нужно было выяснить какой-то вопрос. Они недолго обсуждали что-то, и Рудольф Августович сказал: “Эйхманис вас проводит”.

Мы прошли во второй состав, Ф. всё показал. Устинов ушёл с кем-то ещё встречаться, а мы впервые разговаривали с Ф.