– Вот как… И откуда вам в голову пришла столь здравая идея?
– Позаимствовал у русских. Сталин, насколько мне известно, именно так наказывает провинившихся. Я слышал, это разом дает людям силы на любые подвиги.
– Гм…
Пожалуй, ему удалось озадачить Гитлера. Тот размышлял несколько минут, затем рассмеялся, не натянуто, а вполне искренне:
– Даже у этих унтерменшей есть чему поучиться. Только, к сожалению, не все будет зависеть от работающих на верфи. Поставки оборудования, как я знаю, ведутся по согласованному графику, и тот же Крупп вряд ли будет его менять ради ваших желаний.
– Мы ведем войну, или мне это показалось? В конце концов, за саботаж у нас предусмотрен все тот же концлагерь.
На сей раз ему удалось смутить Гитлера. Тот на несколько секунд замялся, не зная, что сказать. Ну да, крупные корпорации, олигархи этой эпохи, позволили ему прийти к власти. И в отношении этих людей кажущийся всесильным фюрер имел не так много рычагов влияния. Ну что же, а вот сейчас…
– Мой фюрер, разрешите?
– Говорите, адмирал, – потухшим голосом ответил Гитлер, прерывая тягостную паузу.
– Мой фюрер, кем бы ни были эти люди, какими бы деньгами ни ворочали, их реальные возможности не столь уж и велики. У них могут быть горы оружия на складах, но нет банальной роты автоматчиков, которая запросто войдет в поместье и организует самоубийство пятью выстрелами в голову. А у меня под рукой корпус морской пехоты. Головорезы, которые выполнят любой мой приказ. Поэтому, если кто-то рискнет пойти против интересов Германии, то вам достаточно сказать, в чем они заключаются.
Он рисковал, невероятно рисковал. Вся его эскапада сводилась к единственному допущению: ни одному диктатору не нравится ограничение собственной власти. А корпорации делали именно это, причем считая такие расклады само собой разумеющимися. Все так, но если он, Колесников, ошибается, оценивая возможную реакцию Гитлера… Тогда проще застрелиться самому – выйдет хотя бы не так болезненно.
А Гитлер стоял и думал. И молчал. Очень долго думал, очень страшно молчал, и даже когда адмирал выходил из кабинета, лицо фюрера по-прежнему было отрешенное…
– Пора?
– Да, Хелен, пора, – Колесников отпустил девушку. – Извини, но… это мой бой.
Хелен только вздохнула и отвернулась. Наверное, чтобы он не увидел слез. Боги, с каким удовольствием он бы никуда не уходил, просто остался здесь – и все. Но – увы, адмиралы в бой не посылают, а ведут, и машина, ожидающая его, чтобы отвезти на аэродром, была зримым воплощением этой истины.
Три месяца пролетели, как один день.






