Этого утра я и вся челядь, к которой с недавних пор был приписан, ждали с нетерпением. Ну не утра, конечно, а барских подарков ждали, что хозяйка раздает после прихода из церкви.
– Ванька, где тебя носит? – услышал, голос кухарки. – Дрыхнешь еще? Вот, тебя сейчас. – пронзительно пискнула Тося.
– Иду. – крикнул сверху, наверное опять нагоняй получила от Григория управляющего, а кроме меня ей больше не на кого было кричать. А мне некуда было идти, поэтому приходилось слушать и терпеть. – Что ты так раскричалась, встал давно, жду, чтобы под ногами не болтаться.
– Я тебе сейчас, дам не болтаться. – постаралась Тоня отвесить мне затрещину, но я ловко увернулся.
– Тосечка, Гришка не стоит того, чтобы ты по нему, так убивалась! Вот совсем. И уж тем более не стоит, таскать меня из-за этого за уши. – сказал, кухарке и вновь увернулся, когда она чуть не залепила мне очередную затрещину.
– Так, ты значит платишь за мою доброту? Я к нему со всей душой, от барина прикрываю, он бы давно тебя в деревню сослал. – прошипела она, и вновь попыталась влепить затрещину, от которой я вновь увернулся.
– Не может твой барин в деревню меня отправить, вольный я.
– Бумагу покажи?
– Нет бумаги и нет и другой бумаги, где я прописан как крепостной. Ничей я.
– Все чьи-то, а ты ничей. – в очередной раз взвизгнула Тоня и все таки схватила меня за ухо. – Как пирожки тискать и кашу ложкой хлебать на кухне так ты чей. А ну быстро за водой к проруби ступай.
– Со Степаном?
– Нет с ведрами и коромыслом, некогда Степану. А мне вода нужна, в кадке на дне осталось и поживее.
– Иду, не серчай, а то цвет лица портится и сморщишься вся как изюм. – сказал и выскочил за дверь.
– Я тебе сейчас, покажу изюм, нашелся тут! – взвизгнула Антонина.
– Тосечка, ты, как всегда, прекрасна. – остановился посередине двора и поклонился кухарке. Захватил у дома ведра и побежал на реку. Мороз щекотал щеки и пробирался сквозь тонкую телогрейку, но я был рад и этому, к сегодняшнему дню к меня слишком много накопилась в памяти дней, когда было значительно хуже. И сейчас благодарил бога, за каждую ночь в тепле, за сытый желудок и возможность жить.
Пробежавшись по пробуждающемуся городу, выбежал к реке. Проруби за ночь замерзла, и подышав на руки взял коромысло и начал ломать лед, топором было конечно по сподручнее, но его впопыхах забыл прихватить. Кое-как освободил полынью, набрал воды ведра и понес воду, пошатываясь от тяжести ведер вышел на дорогу. Остановившись, огляделся, вдалеке неслись сани с тройкой лошадей и бубенцами.
– Лучше обождать. – мелькнула мысль в голове. Боярам проще затоптать, чем остановить коней на полном ходу.
Сани пронеслись мимо, подняв сотни снежинок в дружный хоровод. На козлах сидел кучер, а внутри трое мужчин в праздничных шапках, завернутые в соболиные шубы.






