Скажи, что это шутка, игра света. Скажи что угодно, только не это…».
– Да, – спокойно ответил Уорен. В его голосе не было драмы, лишь тихая, непреложная правда.
– Боже мой! – вырвалось у нее. Голос сломался. Цифра, холодная и невообразимая, ударила по вискам, заставила мир поплыть. Больше двухсот лет. Он жил все эти дни, годы, века. Каждое утро, каждый закат. И каждый день ему приходилось видеть все темное, что есть в этом мире, и пропускать через себя боль, страдания, предательства… Эта мысль была невыносима. Она вызывала не просто жалость, а леденящий душу ужас перед таким бесконечным сроком. – И ты все еще…
Она запнулась, резко сомкнув губы. «Все еще здесь? Все еще в ловушке? Все еще страдаешь?». Любое продолжение казалось жестоким. Она боялась не бестактности – она боялась, что ее голос выдаст слезы, которые уже подступили комом к горлу.
Он смотрел на нее, и в его взгляде – том самом, знакомом по снам, полном дикой силы – теперь была нежность. Тихая, бесконечно усталая и от этого еще более пронзительная. Она смутилась, почувствовав, как по лицу разливается жар, и потупила взгляд, пытаясь скрыть внезапную дрожь в пальцах. Он видит. Он всегда видел слишком много.
– Я пришел сказать, что проклятие твоего рода снято. Твоя душа свободна. Мы это сделали. Вместе, Кэти. – От этого слова в груди что-то екнуло. Он сделал паузу, и в его взгляде мелькнула тень той старой, знакомой усмешки. – Пришлось, знаешь ли, с ним немного повозиться.
– В мое время для таких вещей используют астрологию и дату рождения, – выдохнула Кэт, пытаясь вернуть разговору хоть какую-то почву под ногами.
– А откуда, по-твоему, они все узнали? – ухмыльнулся Уорен.
– И что будет с тобой дальше? – выдохнула она, уже боясь ответа.
– Со мной все сложнее. Быть духом – моя сущность. Моя душа рвется к твоей, но тьма не отпускает.
Кэт начала судорожно соображать: «Нет. Нет, это несправедливо. Эта ноша не может быть вечной. Ведь если он останется с тьмой, то их души никогда… наши души никогда не окажутся по одну сторону».
– Уорен… – ее голос сорвался, стал тверже, решительнее. – Так не может продолжаться.
Она словно услышала свой внутренний голос из глубин памяти, который не мирился с несправедливостью. Рука сама потянулась к шее. Пальцы нашли холодную цепочку, застежку. Движение было решительным, почти порывистым. Она сняла цепь, и старинный медальон лег ей на ладонь, теплый от тела.
– Он защитит тебя от тьмы, – сказала она, протягивая ему талисман. В ее словах не было просьбы – это было заявление. Обещание. Жертва, которую она отдавала без раздумий. – Ты будешь свободен. По-настоящему.






