Потом подошел ко мне и похлопал по спине. – В нашем госпитале нет родильного отделения. А знаешь почему? – не унимался Чернов. – Потому что служат в основном мужчины. – А у них что?.. – Матки нет, – сдался я. – Какой молодец! Анатомия – пятерка! У мужиков хер, а не вагина. Но ты, я смотрю, на все руки мастер! Хоть бы намекнул, я б тебя пристроил вон в четвертый родильный. Или в перинаталку, – все не унимался Чернов с матерным погонялом. Нетрудно догадаться, откуда оно появилось. Но при этом я понимал, к чему они оба клонили. – Опыт у меня есть, – сказал решительно. Тут слабину дашь – съедят. – Я знал, что делаю. Все расписал в рапорте. Там три страницы мелким почерком. Пушкин смотрел на меня долго. То на одно плечо голову склонял, то на другое. Как на дурачка или уродца. – В Сирии обстоятельства были разные, – продолжил я. – Там не спрашивали специализацию, опыт, знания. Если врач – значит, работай. Можешь спасти – спасай. Я оказался в схожей ситуации и действовал. За каждое движение могу ответить. Итог – обе пациентки живы. – Но сейчас мы не в Сирии, а в России. В Красноярске. В мирное, мать твою, время. Але! – Я понял. Он нахмурился. – Тебе повезло, запомни это. И на рожон больше не лезь. Вообще к этой семье не лезь. Держись от них подальше. – А то что? – спросил, приподняв брови. – А то карьеру свою похоронишь. Что я твоим родителям скажу? Кто им поможет? Военную ипотеку хоть дождись. Игорь Андреевич за тебя поручился перед Барсуковым, но терпение у него не железное. Повисла пауза. Меня не отпускали, поэтому я стоял и молчал. – Я не шучу, Илья. Полезешь к дочери САМОГО Барсукова – тебя через годик и правда отправят в какой-нибудь Северодвинск. – Надеюсь, у них там хороший роддом. Пушкин сощурился, потом всплеснул руками. – Иди работай. Пока все. Я кивнул, развернулся и направился к двери. Он меня окликнул уже у самого выхода: – Илья, тебе не хватило войны? – Я просто хотел помочь. Знал, что у меня получится. Был уверен. Тот лишь покачал головой. Два года службы по контракту наложили отпечаток. Сам не заметил, а окружающие говорят об этом. Что изменился. Тяжелее стал по характеру и более замкнутым. – Она не принцесса, – улыбаюсь я. Под маской не видно, но по глазам коллеги считывают. – Она мажорка. Хорошее слово, хлесткое. Полностью ей подходящее. В ответ все смеются. Почему мы так много говорим о Полине? Потому что я новенький и все лезут ко мне в душу. И не дай бог случайно ляпнешь – слухи бурным потоком пронесутся по всей больнице. Даже пациенты, должно быть, шушукаются. Илья Ветров принял роды у одной из дочек самого Барсукова (да кто этот мужик такой-то?! Надо хоть погуглить). А со второй – крутит роман. Две дочки, везде отметился. – А есть разница между принцессой и мажоркой? – Да, еще какая, – объясняю.

Об этой истории
Полина – взбалмошная восемнадцатилетняя мажорка, которая росла без матери и отчаянно хотела обратить на себя внимание отца. Спасаясь от удушающего одиночества, Полина регистрируется на сайте знакомств и умышленно добавляет себе возраста. Илья – рассудительный военный хирург, который не ищет серьезных отношений, вот только в один роковой день всё меняется. Юная девушка с сайта знакомств становится для мужчины непреодолимым, запретным искушением. ... Они встретились, чтобы расстаться и расстались, чтобы потом быть вместе навсегда. «Единственные» – это психологический роман, рассказывающий о силе любви, с помощью которой можно преодолеть все преграды, и о силе прощения: так сложно кому-то довериться, но если сделать это, то можно почувствовать, как за спиной раскрываются крылья и несут тебя в счастливую жизнь.





