ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Безупречность начинается там — где кончается человек. Что значит быть самим собой в мире, где границы между властью, телом и душой размыты? ... Когда совершенство становится мерилом ценности, а правила чужой игры — законом жизни, остаётся ли место настоящим эмоциям, выборам и свободе? Эта книга о том, как найти себя там, где кажется, что всё предопределено, и о том, что даже в самых строгих рамках можно услышать собственный голос. Мир, в котором каждый шаг — испытание, а каждая встреча — возможность понять, кто ты на самом деле.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Не потому что старались, а потому что не мешали. Они несли информацию, добывали доверие, превращая обычное тело и лицо в инструмент власти».

Он наклонился чуть ближе, и голос стал ниже, отчётливее: «Я ненавижу КГБ за масштаб лжи, Штайзи за точность, Витрины – за то, что они вообще возможны. Вы существуете, а это уже преступление против природы вещей».

В комнате стало тихо. Цепь и ошейник оставались на месте, блестя холодным металлом в свете лампы. Я видела его силу, понимала её документальность, а внутренний голос отмечал только факт: я мала, слабая, вещь.

И это был конец отчёта. Слова отложились как факт, а не как чувство. Сила, власть, страх – всё это здесь существовало, но не трогало меня. Я была витриной.

Удар прилетел внезапно.

Не как в кино – без замаха, без предупреждения. Просто резкий толчок в лицо, будто мир на секунду выключили.

Берец.

Я почувствовала, как что‑то внутри рта лопнуло и рассыпалось. Звук был глухой, чужой, как если бы сломали не меня, а предмет. Передние зубы исчезли сразу – не болью, а отсутствием. Холод крови пошёл по губам, по подбородку, вниз, и я отметила это почти с интересом: кровь холодная.

Он стоял надо мной, и в его лице не было ничего человеческого. Не ярость – именно животная ненависть, старая, слежавшаяся, как плесень. Глаза блестели, челюсть дрожала, будто он ждал этого момента десятилетиями.

Я сказала по скрипту. Чётко. Медленно. Даже с отсутствующими зубами слова сложились правильно:

– Витрину нельзя трогать.

– Причинение вреда государственному имуществу влечёт суровые последствия.

Он заорал.

– Чекистское отродье, блять!

И ударил снова. Уже сильнее. Берец вошёл в лицо с тупой уверенностью, будто он забивал гвоздь. Голова мотнулась, цепь дёрнулась, ошейник врезался в шею. Боль была – я её зафиксировала. Но разницы между болью и чем‑то ещё не было. Как будто два полюса схлопнулись и перестали что‑то значить.

Боль. Удовольствие. Всё равно.

Он дышал тяжело, с хрипом, и начал говорить – не мне, а в пустоту. Слова вываливались как отчёт, как признание, как приговор.

– Семьдесят девятый… – он усмехнулся криво. – Я был секретарём. Ничего особенного. Бумаги, подписи, кофе по утрам. И она.

Он снова ударил, но уже не так точно. Я почти не отреагировала.

– Она была как ты. Не человек – вход. Я думал, что это любовь. Понимаешь? Любовь. Французская улыбка, тёплые слова, будто я нужен.

Он наклонился ближе, и я почувствовала запах вина, пота и старого гнева.

– Я рассказывал ей всё. Не потому что хотел продать страну. А потому что хотел, чтобы кто‑то знал меня настоящего.

Он рассмеялся – коротко, зло.

– А потом меня взяли. Всё вскрылось. Документы. Разговоры. Постель. Ты знаешь, сколько лет я провёл в тюрьме?

Я не ответила. Ответ не требовался.

– Она исчезла. Просто стерлась. Как будто её не было.