Лицо под капюшоном было бледным — или мне это показалось? Но сегодня он был явно не таким, как вчера. Впрочем, это и понятно.
Я сел за стол первым, но не ел, ждал парня. Что-то он застрял в ванной. Похоже, затеял стирку. Но при такой влажности вещи до девяти ни за что не высохнут. Не хочет оставлять после себя грязного белья? Интересно, возьмет он с собой саквояж?
Опять с утра пораньше в воздухе разносились мрачные проповеди того мальчишки-европейца. Он напросится, ей-богу. Если этот «миссионер» не угомонится, ему наверняка намнут бока. Судя по звуку, он сейчас двигался по противоположной стороне озера на юг. Старая песня — о закоренелых грешниках. «Путь к спасению один, и только один! — гремели динамики. — Покайтесь! Всех вас ждет страшный конец! Злодеи и головорезы всех мастей и калибров, следуя зову своих кровожадных инстинктов, жаждут насилия, — они влекут мир к неминуемой гибели!» И после каждого предложения, словно хлопая по столу козырной картой, проповедник кричал, что «спасти нас может только любовь».
А я и так уже спасен. Во мне живет жгучий трепет, наполняющий душу силой и огнем. То, что меня ожидает, не назовешь «страшным концом». Это не бездонная тьма и не вечное безмолвие. Думаю, что и парень считает так же. Впереди, совсем близко, нестерпимо яркое сияние, ничего, кроме него... Остальное не имеет значения... И никто не в силах остановить нас двоих. Не знаю, под силу ли это даже С., пожелай он дать отбой. И сами мы остановиться уже не можем.
Что-то пес не идет. Миска с целой горой объедков ждет на террасе, его все не видно. Где это он так задержался? Парень вынес выстиранное белье через черный ход и пошел наверх переодеться. Против ожидания, он спустился не в костюме, а опять в джинсах и спортивной рубашке. Мне — ни слова. Молча сел за стол, даже не извинился за опоздание.
Я налил ему кофе. Парень как воды в рот набрал. Сидел, положив руки на колени, и смотрел пустыми глазами на стол.
— Прошу, — сказал я. — Ешьте, пока не остыло. Парень медленно начал есть. Лицо у него было бледное и все какое-то застывшее. Он ни разу не взглянул мне в глаза.
— Того и смотри, дождь пойдет, — снова нарушил я молчание. — Надо бы белье с улицы убрать.
— Хорошо, — тонким голосом отозвался парень. Он почти ничего не ел. Еле двигал челюстями, как тяжелобольной. Из меня и то едок сегодня был лучше. Я смолотил булку, салат, выпил кофе и соку. Ел бы и ел. Выбрав момент, я как бы между прочим объявил, что мы в девять часов выезжаем в город.
— Хорошо, — ответил парень, не поднимая глаз от тарелки. «Хорошо» — и все. Больше — ни слова. У него упала на пол ложка, и он поспешно, как-то суетливо, дернулся ее поднимать.
— Как вам цветы? — спросил я, кивнув на скабиозы. — Правда, красивее, чем покупные?
— Правда, — еле слышно произнес он.






