Я же мечтал об этом, Алёнушка… мечтал!
Когда самый первый раз в замес попал.
Окружение, мы с пацанами втроем, патронов почти не осталось, одна граната на троих, которую, сцепив зубы, молча договорились в центре разорвать, чтобы не достаться этим сволочам живыми. Каждый тогда о своем думал. Игнат молитву читал. Сенька мамке письмо писал, а я думал – Алёнка, Алёнушка, простишь меня? Только прости. Больше ничего не надо, прости. Повторял слова к ней, как молитву свою, личную. Прощения просил и клятву давал, что сам тоже прощу… отпущу… Нас тогда чудо спасло. Игнат был уверен – молитва. Сенька плакал, говорил, что это мамка его нас прикрыла. А я знал – это моя Алёнушка. Это всё ради нее. Для нее.
– Алёна…
Я не пил совсем, но я пьян, опьянен ею.
Ее ароматом. Нежностью кожи. Цветом глаз ее…
Сколько раз после попадал в засады, был в окружении, когда казалось – край, финиш, надежды нет – вспоминал ее взгляд, улыбку, губы ее. И, сжав челюсти, в атаку шел, всё сметая на пути.
Голыми руками наемников рвал. Просто потому, что верил – должен вернуться к ней. Должен.
И не возвращался.
Боялся?
Я, боевой генерал, орденоносец?
Нет, не боялся. Не в этом дело.
В другом.
Но сейчас это не важно.
После. Потом. Когда будет время говорить.
Сейчас у меня времени нет.
Сейчас я не говорить хочу.
Целовать, ласкать, брать…
– Алёна, родная… Радость моя.
Вижу соски, камешками торчащие сквозь тонкую ткань ее платья, всхлипы слышу, стоны… Глажу, сходя с ума от этой близости, наваждением отравляющей. Ласкаю.
Губами провожу по скуле, по шее длинной, вниз, к ключицам острым, совсем девичьим. Дыхание ее тяжелое впитываю. Ладонь на бедро кладу, задираю подол, кожа ее огнем пылает.
– Гор… пожалуйста… не надо…
Гор! Только она меня так называла! Только моя радость.
Радость моя – я так звал ее.
Только промуфлил я свою радость. Потерял. Утекла из рук, как пески Сирийской пустыни утекали…
– Алёнушка…
Наглею, совсем отбитый, пробираюсь пальцами за край ее белья, прижимаю их к пылающему лону.
Влажно! Так влажно и жарко там! Вдавливаю, опять выбивая из ее легких стон и вскрик.
Да, моя девочка, да, радость, вот так… Провожу ладонью, размазывая ее смазку, втирая, нахожу набухший уже комочек клитора, обвожу вокруг…
Еще всхлип, дрожит, опять в моих руках бьется. Нежность моя! Даже не думай! Не пущу никуда!
– Нет… Фролов, прекрати… Прекрати, я кричать буду!
– Скажи – Гор, назови меня Гор…
– Пусти… Ненавижу тебя! Я…
– Да, ненавидь, правильно, так и надо, ненавидь, еще сильнее, еще… – говорю, а сам жестко, нагло тру ее нежную плоть, в том самом месте, о котором легенды ходят.






