ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Хватит, Стас! — Что, хватит, Алёнушка? ... — Хватит, это значит, что я подаю на развод! — Никаких разводов. У меня выборы на носу! Хуже измен мужа могут быть только измены нелюбимого мужа, который считает, что имеет надо мной власть. Но его власть быстро кончается там, где начинается власть другого человека. Боевой генерал, мужчина, который когда-то в юности причинил мне боль, предал, поверив наговорам. Теперь он вернулся и намерен вернуть и меня. — Я помогу тебе с разводом, Алёна, но ты же понимаешь, что я потребую взамен?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я же мечтал об этом, Алёнушка… мечтал!

Когда самый первый раз в замес попал.

Окружение, мы с пацанами втроем, патронов почти не осталось, одна граната на троих, которую, сцепив зубы, молча договорились в центре разорвать, чтобы не достаться этим сволочам живыми. Каждый тогда о своем думал. Игнат молитву читал. Сенька мамке письмо писал, а я думал – Алёнка, Алёнушка, простишь меня? Только прости. Больше ничего не надо, прости. Повторял слова к ней, как молитву свою, личную. Прощения просил и клятву давал, что сам тоже прощу… отпущу… Нас тогда чудо спасло. Игнат был уверен – молитва. Сенька плакал, говорил, что это мамка его нас прикрыла. А я знал – это моя Алёнушка. Это всё ради нее. Для нее.

– Алёна…

Я не пил совсем, но я пьян, опьянен ею.

Ее ароматом. Нежностью кожи. Цветом глаз ее…

Сколько раз после попадал в засады, был в окружении, когда казалось – край, финиш, надежды нет – вспоминал ее взгляд, улыбку, губы ее. И, сжав челюсти, в атаку шел, всё сметая на пути.

Голыми руками наемников рвал. Просто потому, что верил – должен вернуться к ней. Должен.

И не возвращался.

Боялся?

Я, боевой генерал, орденоносец?

Нет, не боялся. Не в этом дело.

В другом.

Но сейчас это не важно.

После. Потом. Когда будет время говорить.

Сейчас у меня времени нет.

Сейчас я не говорить хочу.

Целовать, ласкать, брать…

– Алёна, родная… Радость моя.

Вижу соски, камешками торчащие сквозь тонкую ткань ее платья, всхлипы слышу, стоны… Глажу, сходя с ума от этой близости, наваждением отравляющей. Ласкаю.

Губами провожу по скуле, по шее длинной, вниз, к ключицам острым, совсем девичьим. Дыхание ее тяжелое впитываю. Ладонь на бедро кладу, задираю подол, кожа ее огнем пылает.

– Гор… пожалуйста… не надо…

Гор! Только она меня так называла! Только моя радость.

Радость моя – я так звал ее.

Только промуфлил я свою радость. Потерял. Утекла из рук, как пески Сирийской пустыни утекали…

– Алёнушка…

Наглею, совсем отбитый, пробираюсь пальцами за край ее белья, прижимаю их к пылающему лону.

Влажно! Так влажно и жарко там! Вдавливаю, опять выбивая из ее легких стон и вскрик.

Да, моя девочка, да, радость, вот так… Провожу ладонью, размазывая ее смазку, втирая, нахожу набухший уже комочек клитора, обвожу вокруг…

Еще всхлип, дрожит, опять в моих руках бьется. Нежность моя! Даже не думай! Не пущу никуда!

– Нет… Фролов, прекрати… Прекрати, я кричать буду!

– Скажи – Гор, назови меня Гор…

– Пусти… Ненавижу тебя! Я…

– Да, ненавидь, правильно, так и надо, ненавидь, еще сильнее, еще… – говорю, а сам жестко, нагло тру ее нежную плоть, в том самом месте, о котором легенды ходят.