Горечь растеклась медленно, и голова заработала яснее.
Стрелку… он знал про стрелку уже на вторые сутки. Значит, Лещёв сидел не в глухом углу — у него был приёмник, или связной, или просто уши, которые слышали станционную передачу раньше, чем мы успели отойти к болоту. И теперь он звал меня. Лично.
— Ещё, — сказал Гринь и перекинул ремень чужой сумки через голову. — По дальним дворам третьи сутки ходит слово про награду. За бабу, что вела ребёнка. Корова и двести марок. Описывают: тёмный платок, рост, годы. И девочка при ней…
Это были приметы Ганны у кирпични, когда она взяла дочь Стефана с собой. Кто‑то видел, кто‑то запомнил, и кто‑то уже успел разнести это по дворам за Чёрной топью. И вести эти разнесли местные… явно не немцы, ибо они и видеть её не могли.
— Ладно… чья сумка? — я кивнул на немецкую сумку.
— Лещёва, — сказал он. — Это… подарок для будущего разговора. Я знаю, что там: формуляр немецких промеров, свежий, за эту неделю. И ещё бумага… рапорт о зачистке квадрата К-41 на завтрашнее утро.
Я взял сумку, осмотрел, внутри были планшет, карты и лист, исписанный ровным почерком с наклоном влево. Формуляр я развернул на колене. Увидел там квадраты, номера, глубины — те самые, что мы видели в планшете убитого силезца, только обновлённые и дополненные. Лещёв уже знал о промерах и о том, что карта врала: рядом с квадратом К-41 стояла карандашная пометка «залито, 35 г.», а ниже — «К-43: водяной торф, прохода нет». Тот же год, что и на нашей трофейной карте.
Я закрыл сумку и посмотрел на Зыкова. Старшина стоял чуть позади, слушал весь доклад, и лицо у него было такое, какое бывает у человека, который одновременно получил хорошую и дурную весть в одном пакете.
— Ганна там, — сказал я. — Я не знаю, пленница она или… сдать её хотят.
Зыков промолчал. Спросил о другом:
— Колья?
— Переставлены. Лещёв знал об этом ещё до того, как Гринь пришёл в Замошье. Он знает про батальон, про стрелку, про колья. У него своя нитка, и она длиннее нашей.
— Откуда?
— Не знаю. Может, от Язэпа. Может, от своих. Бывший политрук с пятнадцатью стволами и фельдшером — это не лесная братия. Это организация.
Я разжевал ещё щепоть коры и посчитал вслух:
— До рассвета — полтора часа. В шесть ноль‑ноль начинается зачистка. У нас есть пленный, который знает порядок докладов, и линия, которую Гена оставил целой. У нас есть Ганна, которая сидит залогом у человека, зовущего меня по имени. И есть формуляр, который этот человек прислал как пропуск на разговор.
— Одно из двух, — сказал Зыков. — Либо ты идёшь к Лещёву, либо мы работаем по линии.
— Одно из двух не выйдет. Надо и то, и то…
Он посмотрел на меня с неприкрытым непониманием.
— Поясни-ка… чёт я ничего не понимаю!
— Смотри, зачистка в шесть. Если мы не уведём её, к полудню немцы будут здесь, в ольшанике, с собаками.






