Зачистку, может быть, развернули правее, в квадрат К-43, на водяной торф, где прохода нет. А может быть и нет. Может быть, проверка была признаком того, что на том конце провода уже знали о подмене и тянули время, чтобы засечь место врезки?
Твою же мать… И что нам делать?
Глава 4
Глава 4
Ганна носила воду во дворе. Два ведра на коромысле, от колодца до кухни, сорок шагов туда, сорок обратно. Ведра были чужие, коромысло чужое, колодец… тоже чужой. Двор был чужой, и карабины у плетня были чужие, и люди, которые их держали, были чужие. Но вода была водой, и печь была печью, и хлеб, который она ставила на стол трижды в день, был хлебом.
И она считала… людей. Тех, кто был вооружен, тех, кто не выпустил её из этого места. Пятнадцать человек и самое главное, все в форме! Кто в довоенной, кто в трофейной, кто в гражданском, но с погонами, нашитыми наспех. У них было одиннадцать карабинов, ручной пулемёт под рогожей у сарая и гранаты.
А ещё, здесь был фельдшер. Он сидел в дальней горнице, где лежала дочь Стефана, и возился с её ногой. Саквояж у него был настоящий, кожаный, с медными замками, и пах от него йодом и карболкой, тем особым запахом, который Ганна помнила по госпиталю в Гродно, где лежала её сестра после тифа. Фельдшер был немолод, бородат, говорил по‑русски с польским акцентом и ни разу не повысил голос.
Лещёв, местный старшина пытался завести с ней разговор, и не один раз. При чём, он говорил с ней спокойно, не повышая тона, но… Ганне он очень сильно не нравился. Она, как будто бы ощущала, что от этого человека, будут только проблемы. И за сегодняшний день, он уже трижды подходил к ней.
Первый раз — у колодца, когда она набирала воду. Он подошёл, кивнул и спросил: кто у болотных старший? Она ответила: не знаю. Он повторил вопрос, переставив слова: а кто командует? Она ответила: не знаю. Он спросил в третий раз: а кто приказы отдаёт? Она ответила: не знаю, пан, я воду ношу.
Он не разозлился. Он вообще не разозлился ни разу — ни в первое утро, ни во второе, ни в третье. Человек, который трижды спрашивает об одном и трижды получает один ответ, и при этом не повышает голос, — либо святой, либо профессионал. Лещёв святым не был.
Второй раз — у печи, когда она топила. Он сидел на лавке у стены и говорил с ней, как говорят с человеком, который варит обед: ровно, без нажима, между делом.
— Сколько стволов у болотных?
— Не знаю, пан.
— А чем они вооружены? Винтовки, автоматы?
— Не знаю. Я людей вела, а не оружие.
— Кем поставлен старший? Откуда у них немецкая форма?
Она молчала и подкладывала поленья. Он подождал, потом спросил последнее:
— Чем присягал? Кому?
Она обернулась. Он смотрел на неё — спокойно, внимательно, и в его глазах не было ни злости, ни подозрения. Было то, чего Ганна боялась больше злости: расчёт.
— Я никому не присягала, — сказала она.






