Поверх камышей, за тёмной гривой, ворочались два столба: левый густой, почти чёрный, правый растрёпанный ветром. Между ними вспыхивало красное, исчезало и появлялось снова.
Кукуевка горела. Или то, что стояло на её месте.
На спуске правая нога сорвалась с мокрого сучка. Чук удержал ветку, я прижался грудью к стволу и содрал ладонь о кору. До земли оставалось меньше человеческого роста, а сердце уже било так, будто я снова пробежал четыреста шагов от разъезда.
Я сел на корень, переждал, пока стук перестал отдавать в глазах, и только потом поднялся.
Тарасов два дня назад ставил ложный лагерь восточнее деревни — костры по мокрому лапнику, следы, гильзы. Вчера от еловой кочки снова ушёл туда с Гринем и Славой: проверить, приняла ли немецкая цепь приманку, погасить дымовые точки и вернуться северным рукавом. К темноте их ждали. К рассвету всё ещё ждали.
Если немцы подожгли ложный лагерь — одно дело. Если дошли до деревни — другое, и похуже.
Я пошёл к среднему срубу. Зыков уже стоял у входа, слышал Петин доклад. За его плечом, из темноты, выглянул Фрол.
— Полный сбор, — я вернул автомат на плечо и показал на срубы. — Всё, что успели разложить, — на плечи. Через двадцать минут здесь остаются пустые нары. Уходим длинной ниткой, через рукав, на ольшаник у Чёрной топи.
Зыков снял часы, проверил стрелку и застегнул ремешок поверх мокрого рукава.
— Двадцать минут. Тарасова ждём до последней.
— До двадцатой. Потом ведёшь людей.
Старшина принял это коротким кивком и сразу пошёл к первому срубу, поднимая людей по именам.
Я вошёл в сруб. Даша уже была там: стояла на коленях у нар Кузьмина, укрывала его с головой. Лицо у неё было всё таким же бледным, но руки работали отдельно от головы. Она складывала бинты, склянки, остатки марли, йод… всё это летело в мешок.
Я остановился у края нар.
— Даш. Мы оставляем Кузьмина.
Она выпрямилась, лицо побагровело, и следующие слова она выплюнула:
— Оставляешь! Не мы, а ты!
— Даша, послушай, я хочу его похоронить, но если мы начнём рыть… мы просто не успеем! Немец идёт, понимаешь⁈
— Стас… — зло прорычала она.
— Даша, услышь меня: Кузьмин мёртв, а остальные — нет!
Она смотрела на меня секунду, может, две. Потом отвернулась, накинула на Кузьмина лапник и сказала:
— Оружие забери, оно у него в ногах.
Под шинелью, в ногах покойного, лежал МП-40. Я вытащил его, проверил затвор, сунул за спину. Патроны в подсумке на поясе тоже забрал. Всё, что могло стрелять, уходило с нами. Ящики, лопаты и тяжёлый инструмент так и лежали в крайнем срубе, ремни на них даже не успели распустить. Зыков велел после выхода забить дверь жердью и набросать на сходню лапник. Вернёмся — заберём. Придут немцы раньше — получат железо, а не людей.
Хомутов встал сам. Я дал ему жердь и предупредил, что будет идти в голове колонны, с Архипом.






