Окно могло закрыться и раньше, но если я свалюсь по дороге, никакой операции вообще не будет. Телу требовался хотя бы час.
Я лёг, Даша набросила на меня плащ-палатку, подложила под голову мешок с сухой травой и ушла к Роту.
Через минуту я услышал её голос:
— Немец, дай руку посмотреть… что ты скалишься? Я помочь могу!
Я не слышал, что там было дальше, но вскоре Даша вернулась, дабы доложить:
— Рана тяжёлая, — сказала она, глядя на меня. — Сухожилия, похоже, целы, но пальцы синие, и кровообращение плохое. Кто его так?
— Я, — спокойно ответил я, глядя на неё. — А чего?
Она прищурилась и пояснила:
— Если не промыть и не ослабить повязку, он может потерять руку. А если начнётся заражение крови — умрёт. Рану нужно обрабатывать регулярно.
— На кой…
— Чтобы он не умер раньше допроса, понимаешь? Зачем тебе пленный, который откинет копыта?
— Резонно, — кивнул я. — Ладно, найдём, чем обрабатывать… а может, просто руку ему отрезать да прижечь⁈
У Даши было такое лицо… что я пожалел о том, что ляпнул не подумав. И дабы переключиться с моих «потрясающих» идей, она села рядом, расстегнула гимнастёрку и приложила ладонь к спине:
— Дыши.
Я задышал. Она прижалась ухом к моей спине и слушала долго, не шевелясь.
— Хуже, чем утром, — сказала она наконец. — Справа, в нижней доле, хрипы. После воды и бега это ожидаемо. Но если поднимется температура — я тебя никуда не пущу. Никуда. Хоть расстреляй меня за это!
— Не поднимется.
— Откуда ты знаешь?
— Не знаю. Но выбора у меня нет, Даш.
Она промолчала. Убрала руку, застегнула мне гимнастёрку.
Я лежал на спине и смотрел в небо, слушая, как мои люди работали без меня. Гена с Антосем сортировали документы, и я пытался уловить хоть что-то из их разговоров, дабы не уснуть.
— Формуляр постов, — говорил Гена. — Смотри, номера участков…
«О чём это он?»
— Семнадцатый — наш. Двадцать первый… Это где-то восточнее.
— А это? — Антось шуршал бумагой.
— А это занимательная хрень, — ответил ему Гена. — Наряд на выдачу продовольствия. Список личного состава, двадцать шесть фамилий…
— Двадцать шесть? А Кноль говорил — двадцать, тридцать.
Я слушал всё это и анализировал информацию.
«Получается, Кноль говорил то, что знал… а знал он только свой участок».
— Тут приписка есть, смотри, Антось, — вновь послышался голос Гены. — «Дополнительно — приданная рота полевой жандармерии, 40 человек». Это те, кто ходил в прочёс.
Фрол в это время сушил карты. Раскладывал на корнях, на камнях, на плащ-палатке — лицевой стороной вниз, чтобы не портить краску. Тёплый воздух от маленького бездымного костерка, укрытого под обрывом, шёл над бумагой, и карты выпрямлялись, теряли складки, становились плоскими и читаемыми.
Гринь сидел рядом со мной и молча перевязывал сбитую ступню.






