Умело, без суеты: обмотал портянкой, поверх — тряпку, поверх тряпки — ремень. Поднял голову:
— Командир. Я слышал, что Слава…
— Вчера вечером был жив, — ответил я. — Его взяли у восточной канавы и увезли на мостовой пост, к большой дороге. Утром отправят в комендатуру.
Гринь помолчал, подумал, а затем спросил:
— Мы его заберём?
— Заберём. Но перед выходом перепроверим детали. Я не поведу людей на одну запись без имени.
Он кивнул и замолчал. Больше не спрашивал. Гринь — из тех, кто задаёт вопрос один раз и ждёт ответа столько, сколько нужно.
Час моего отдыха закончился. Об этом мне доложила сама Даша, когда принесла тёплой воды в котелке и сухарь. Я с благодарностью кивнул ей, сел и начал есть. Ел медленно, размачивая сухарь в воде, и тело понемногу возвращалось: руки перестали трястись, ноги налились тяжестью, хрип в груди поутих — хотя до «прошло» было ещё далеко.
Я позвал Гриня, Тарасова и Зыкова. Зыков расстелил передо мной трофейную карту — ту, что я вытащил из лесничества, — и прижал углы камнями. Я уже считал, что запись относится к Славе, но перед операцией требовалась независимая проверка: точка пленения, время и примета, которую можно сверить с немецкими бумагами.
Гринь пришёл первым, сел на корточки перед картой, и я начал расспрашивать:
— Где ты видел Славу в последний раз?
— На восточной канаве, — он ткнул пальцем в карту. — Вот тут, где шло пересечение осушной канавы и лесной дороги. Я ушёл на восток, к ложному лагерю. Слава был левее, шагах в пятидесяти, может, семидесяти. Я слышал, что он стрелял…
— Во сколько это было?
— Часов семь вечера… может, без четверти семь… точно не скажу.
— Что при нём было? Оружие, снаряжение?
— Немецкий карабин…
— Может, было что-то ещё? — я посмотрел ему в лицо. — Что-нибудь примечательное?
— Да… — протянул тот. — У него левое запястье было обмотано белой полосой.
— Почему?
— Повредил… мёрзла рука у него чего-то…
Тарасов подтвердил главное: со стороны Славы прозвучали три или четыре выстрела, потом ответила немецкая винтовка, раздались свисток и команды. Время и место ложились один к одному с записью в журнале.
Следом привели Кноля. Связист сел напротив меня, и я впервые за весь плен увидел у него в глазах готовность говорить. После встречи с Ротом он хотел выложить всё — я видел это по нему.
— Кноль, — сказал я по-немецки, показывая на карту. — Где мостовой пост?
Кноль посмотрел на карту. Палец дрогнул, но он ткнул в точку на дороге, там, где лесная колея пересекала ручей и выходила к насыпи.
— Здесь. Мост через ручей. Пост — на южной стороне, у моста. Два человека постоянной смены, плюс водитель, плюс комендантский унтер.
— Что делал пост?
— Принимал пленных, — ответил Кноль без запинки. — Которых задерживали дозоры на востоке. Привозили, оформляли, держали до утра.






