Позже, ужиная с миссис Кео, Эйлиш узнала, что и Патти, и Шейла, услышав о распродаже, успели во время своих обеденных перерывов заскочить в магазин, купить кое-что и убежать – времени на то, чтобы найти ее в толчее и поздороваться, им не хватило.
Миссис Кео чулки, судя по всему, обрадовали, она предложила даже заплатить за них, но Эйлиш объяснила, что это подарок. Разговор за ужином шел о Прославленной Распродаже Нейлона в «Барточчис», всегда происходившей без предварительного извещения, – все удивились, услышав от Эйлиш, что даже она, работая там, ничего о предстоящем событии не знала.
– Ну, если услышите что-нибудь хоть краем уха, – сказала Диана, – дайте знать нам всем. Нейлоновые чулки самые лучшие, петли на них не спускаются, как на прочих. А в некоторых магазинах такую ерунду продают.
– Ладно-ладно, – сказала миссис Кео. – Я уверена, все магазины стараются сделать как лучше.
За связанными с распродажей нейлона волнениями и разговорами Эйлиш и не заметила, пока не закончился ужин, что ей пришло три письма. Каждый день, возвращаясь с работы, она подходила к столику на кухне, куда миссис Кео складывала корреспонденцию. И теперь поверить не могла, что в этот вечер про почту забыла. Эйлиш пила со всеми чай, нервно сжимая письма в руке и чувствуя, как бьется ее сердце, как хочется поскорее уйти в свою комнату, вскрыть письма и прочитать новости из дома.
Письма были, Эйлиш определила это по почеркам на конвертах, от матери, Роуз и Джека. Она решила прочитать первым мамино, а последним – письмо от Роуз. Мамино было коротким, новостей не содержало, только перечисление людей, которые спрашивали об Эйлиш, и скудные сведения о том, когда и где мама с ними повстречалась. Примерно таким же оказалось письмо Джека, хотя он упоминал о плавании Эйлиш (она описала его брату, но не маме и Роуз). Почерк Роуз был красивым и четким – как и всегда. Сестра писала о гольфе, о своей работе, о том, как тих и скучен их город, и о том, до чего, наверное, должна быть счастлива Эйлиш среди ярких огней Нью-Йорка. В приписке Роуз высказывала предположение, что, возможно, Эйлиш захочется иногда написать ей о своих личных делах, которые могут слишком растревожить маму, и предлагала отправлять такие письма на ее рабочий адрес.
Письма родных мало что сказали Эйлиш, почти ничего личного в них не было, она не различала голосов их авторов. Тем не менее, снова и снова перечитывая эти письма, Эйлиш на время забыла, где она, и мысленно нарисовала картину: мама входит на кухню, берет блокнот, конверты и усаживается писать обстоятельное письмо, ничего из него не вымарывая. Роуз, думала Эйлиш, писала, скорее всего, в столовой, на бумаге, которую принесла с работы, а конверт использовала более длинный и элегантный, чем у мамы.






