ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Восьмилетний император Иван остался один против многочисленных претендентов на престол Российской Империи. Пока в пограничных системах ещё догорают корабли, уничтоженные американскими и османскими эскадрами, новая война уже полыхает в сердце государства. Птолемей Граус, адмирал Дессе и имперские князья, самопровозгласившие себя истинными наследниками трона, бросают вызов юному самодержцу, пытаясь убрать его с дороги. Казалось бы, что может противопоставить неопытный мальчик закаленным в боях адмиралам-изменникам? Но история знает немало примеров, когда молодость и отвага побеждали опыт и циничный расчет. К тому же так ли неопытен маленький император, каким он на первый взгляд кажется?

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«Афина» снова попятилась. Форштевень вышел — искорёженный, с ободранной накладкой, но целый. Дыра в корме линкора теперь была такой, что через неё просматривались палубы насквозь.

«Мескени-гази» замер. Башни остановились. Маневровые — мертвы. Линкор дрейфовал, медленно проворачиваясь, и из пробоин вырывались струи газа, мгновенно кристаллизующиеся в вакууме.

На мостике «Мескени-гази» — в красном свете единственного плафона — адмирал Дерьяоглу стоял, вцепившись в поручни. Он услышал, как корпус стонет на низкой ноте, — и понял: корабль умирает. Успел подумать: «Мы не побежали». Больше — не успел.

Реакторный отсек, перегретый и лишённый контуров охлаждения, пошёл вразнос. Взрыв разнёс линкор изнутри — корпус лопнул по сварным швам, раскрылся, и в черноту вырвался ослепительный белый столб раскалённой плазмы, рассеявшийся за три секунды. На месте «Мескени-гази» осталась бесформенная масса оплавленного металла, медленно расплывающаяся в пространстве.

Я смотрел на это три секунды. Там были люди. Сотни. Секунду назад — были. Но, это враги…

Потом отвернулся. И включился обратно в бой, который заканчивался — не капитуляцией, а бегством. Уцелевшие османские корабли рвались к просветам, подставляя корму, получая прощальные залпы. Один за другим протискивались мимо дрейфующих остовов, цепляя их бортами. Пять — шесть — семь выскользнули наружу, к своим.

Остальные — не выскользнули.

— Периметр чист, — Пападакис. Голос — выжатый до последней капли. — Внутри — только наши. И то, что от них осталось.

На мостике «Афины» что-то отпустило. Зотов — артиллерийский оператор — откинулся в кресле и засмеялся. Тихо, судорожно, зажимая рот ладонью. Никто не останавливал.

По связи капитан Сомов, с «Рафаила»:

— Господин адмирал, это было… это было нечто. — Голос — срывающийся, хриплый, живой.

Пападакис — тише, с «2525-го»:

— Мой дед сказал бы: фокусник вытащил кролика. Только кролик оказался медведем.

— Медведь одноразовый, — ответил я.

Мне хотелось разделить их восторг. Хотелось — физически, как хочется пить или дышать. На нижних палубах, судя по гулу голосов, пробивавшемуся через переборки, люди кричали и обнимались. Где-то стучали по металлу — ритмично, победно. «Афина» праздновала, и она имела на это право.

Стук по металлу. Ритм. Удар — пауза — удар. И в этом ритме, помимо моей воли, начали укладываться числа.

Я умел считать. И числа, которые складывались в голове, пока экипаж ликовал, были арифметикой пятого класса. Той арифметикой, которая не оставляет места для интерпретаций.

Я обвёл взглядом тактическую карту — медленно, заставляя себя видеть каждую деталь. Семнадцать батарей ещё могли стрелять. Три — потеряли орудия. Ни одна не имела защитного поля. Перетока больше не существовало.