Когда моя подружка считала, что это выгодно, она запросто могла прикинуться еврейкой, хотя из всего, касающегося этого библейского племени, знала только название древней столицы — Иерусалим да пару бытовых анекдотов про Абрама и Сару. В общем, если верить ей, выходило, что я искупаю вину своего деда перед Сонькиным. Насколько мне было известно, все мои родственники в то время пребывали гораздо северо-восточнее города Львова, причем — и не по своей воле, но мою подружку это заботило мало. Не знаю, как насчет вины, но действовала она на меня, словно удав на кролика, что позволяло ей подолгу жить :в моей квартире, оставлять пятна на моей одежде и стаптывать мои туфли.
Теперь должно быть ясно, почему я так обрадовалась очередной Сонькиной фантазии: провести лето в деревне. К несчастью, в деревушке у пенсионера Николая Максимыча имелся телефон, старики вокруг одинокие, рядом летняя дойка, вот телефон лет пять назад и поставили. Не будь я законопослушной гражданкой, давно бы повредила кабель…
Возвращаюсь к ее срочному звонку.
Я тяжко вздохнула, а Сонька спросила как-то вяло:
— Это ты или не ты?
— Ну, я. Как там дела у русской аристократии?
— А мне откуда знать?
— Что ж так?
— А вот так. Меня сейчас занимают другие мысли. Вот, к примеру, для чего мы пришли в этот мир?
— Ты прямо сейчас хочешь это выяснить? — поинтересовалась я. Сонька обиженно засопела.
— Дура ты бесчувственная. У меня депрессия.
— Не знаю такого слова.
— Все ты знаешь.
— Слушай, а кто за звонок платить будет?
Ты ж собиралась экономить.
— Ты самый близкий для меня человек.
Я нахожусь на грани…
— Отойди от нее в сторонку, — мне стало стыдно, и я, сменив тон, спросила:
— Чего у тебя?
— Славка — подлец…
— А, про Славку я все знаю.
— Нет, не все, — разозлилась Сонька, — приезжай, поддержка нужна.
— Приеду, — вздохнула я, — в пятницу.
— В пятницу твоя помощь может уже не понадобиться.
— Ты не топиться ли собралась?
— А что, получше меня люди руки на себя накладывали. Вот Анна Каренина…
— Она под паровоз бросилась, — уточнила я.
— У меня «Тарзан» под боком.
— Семь километров. Ты ленивая, пока доплетешься, передумаешь.
— Остри себе на здоровье. Конечно, моя жизнь в масштабах человечества мало значит, но нет человека, который был бы, как остров, сам по себе, каждый человек — это часть материка…
Тут до меня дошло, что Сонька цитирует Джона Донна, которого не может знать в силу своей беспросветной дремучести.
— Эй, — насторожилась я. — Это еще откуда?
— Это Хемингуэй.
— Ты читаешь Хемингуэя? — опешила я.
— Да.
— Врешь, — теперь я испугалась, и было чему: Сонька ничего интеллектуальнее мексиканских сериалов на дух не выносила.
Приходилось признать, что с ней в самом деле что-то не так. — На какой странице? — все еще не теряя надежды, спросила я.






