На него производили впечатление звания и белые халаты, даже форма медсестры. Для него, когда-то сына полка, после окопов Вердена ставшего надзирателем в колонии, белый халат был мундиром носителя знания. Шотан мог завидовать и даже ругаться, но благоговел перед человеком в белом халате.
Он дважды, наморщив лоб, перечитал врачебные предписания. Пытался разгадать зашифрованное сообщение. Поджал губы. Бумага его не убедила.
– Пищевое отравление чем?
Он говорил не со мной.
Медсестра развела руками:
– Поди знай. Может, в столовой что съел?
Шотан улыбнулся:
– Ну конечно, и заболел только он один.
Рыжая положила руку мне на лоб.
– Может, Бонно более нежный, чем другие?
Шотан расхохотался:
– Это Злыдень-то нежный?
Она не ответила. Не снимая руки с моего лба, прошептала мне:
– Температура у тебя спала.
Охранник снова надел фуражку. Открыл дверь.
– А я говорю, этот прохвост нарочно отравился, чтобы его не отправили в Брюте.
Медсестра обожгла его взглядом. Шотан снова ухмыльнулся.
– Мадам, он глаза бы вам выцарапал, если бы мог. – Он глянул на меня. – Вы слишком балуете этих бешеных.
И вышел за дверь. В коридоре откашлялся и потопал прочь.
Я стянул с лица простыню. Медсестра как-то странно на меня смотрела.
– Бонно, ты выцарапал бы мне глаза?
– С наслаждением, – ответил я.
Это вылетело само собой. Врезал, не удержавшись. Дал хамский отпор. Я уважал доктора и ее тоже уважал. Но Бонно не мог предать Злыдня. Я не имел права на чувства. Чувства – это океан. Расчувствуешься и потонешь. Надо быть кремнем, чтобы выжить здесь. Ни единой жалобы, ни слезинки, ни криков и ни малейших сожалений. Даже когда тебе страшно, даже когда холодно и голодно, даже на пороге ночи в карцере, когда темнота рисует в углу воспоминание о матери. Оставаться стойким и резким, не склонять головы. Не разжимать кулаков. Ну и пусть бьют, наказывают, оскорбляют. Не опускать взгляда, сбежать и победоносно топтать чужую кровь – мою красную ковровую дорожку. Волк мне всегда ближе, чем ягненок.
Рыжая улыбнулась:
– Я тебе не верю, мальчик мой.
Налила воды в стоявший на тумбочке стакан.
– Особенно тому, что это доставило бы тебе наслаждение.
И вышла из комнаты.
От уборки сена я не отвертелся, всего лишь оттянул это удовольствие на два дня. Ле Гофф явился за мной в лазарет и под конвоем провел через сад к часовне. Я был его военным трофеем. Наручники он на меня не надел, но единственной своей рукой стискивал запястья, заведя мои руки за спину. Вторую руку ему оторвала французская граната в октябре 1916-го, во время битвы за Дуомон. Вместе с глазом и куском щеки. Его друга, уже выдернувшего чеку, скосила немецкая пуля, он упал, выпустив из рук гранату. Ле Гофф попытался выкинуть ее из окопа, но не успел.






