ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Все знают, что пить вредно. Однако отдельные несознательные граждане порой все же "употребляют", а потом бросаются головой вниз с балконов. Вот и пришлось операм из восемьдесят пятого отдела во главе с Андреем Кивиновым расследовать самоубийство пьянчужки. Сыщицкий нюх не перешибешь перегаром, а поэтому и не удастся злодеям подсунуть милиции "липу". Цепочка следов приводит Кивинова в святая святых покойного - на ликеро-водочный завод. Попутчики Андрей Кивинов Все знают, что пить вредно. Однако отдельные несознательные граждане порой все же "употребляют", а потом бросаются головой вниз с балконов. Вот и пришлось операм из восемьдесят пятого отдела во главе с Андреем Кивиновым расследовать самоубийство пьянчужки. Сыщицкий нюх не перешибешь перегаром, а поэтому и не удастся злодеям подсунуть милиции "липу". Цепочка следов приводит Кивинова в святая святых покойного - на ликеро-водочный завод. Пролог Пролог Боль. Нестерпимая боль. Такое уже было однажды, когда он тонул. Солнце в глаза и бесконечное море. Та же боль была в мыслях, потому что ему показалось, что всё, это конец, конец всему. Сейчас снова солнце в глаза, но нет моря, а боль охватила всё тело, голову, руки. И мысли. И снова, как тогда, хотелось закрыть глаза и проснуться. Закричать: «Нет! Это всё не со мной! Я же сплю! Сейчас проснусь и ничего этого не будет! Нет, я не хочу! Почему я?! За что? Почему солнце темнеет? Затмение? Ночь? Как же это всё получилось? Люди, сделайте же что-нибудь! Помогите! Игорёк, Аннушка, где

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

«Повезло, говорят Шнифту, – что вы дома оказались, ещё б немного и задохнулся бы. Не знаете, зачем в петлю-то он полез?» Сидящие в кабинете дружно загоготали. Кивинов поднялся с дивана и открыл окно. – Ну и жарища – начало июня, а печёт, как в Африке, хоть бы дождь прошёл, что ли. – Это точно. У меня уже полчаса кабинет от потерпевших проветривается, согласился опер Дукалис. – Сейчас бы на озерко закатиться, покупаться, шашлычков пожрать. – А заодно и девочек с шампанским. Если уж мечтать, так ни в чём себе не отказывать. – Сейчас нам Соловец устроит шашлычки с девочками. Он с очередного разгона в Главке вот-вот вернуться должен. Как бы в подтверждение сказанного дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник начальник уголовного розыска Соловец. – Что расселись? – недовольно произнёс он. – Заняться нечем? Ещё час работать, а ну по местам! Андрей Васильевич, зайди ко мне. Кивинов переглянулся с Дукалисом – «Что я говорил?» – Слушай, – сказал Соловец, когда Кивинов сел перед ним, – сегодня мне опер из детской тюрьмы звонил, с Лебедева. Ты, кажется, Васильевым занимался? – Было дело, мой клиент. Он за стёкла лобовые арестован. – Да, да, я помню. Он следователя требует, что-то там рассказать хочет, может, ещё эпизоды. Он сначала сюда позвонил, но вот следователю лишние эпизоды не нужны, а нам бы сейчас очень не помешали. Поэтому завтра едь на Лебедева, побеседуй с Васильевым, тем более, что это твой знакомый. Можешь прямо из дома. – Ладно, мне не жалко. Его вообще-то зря закрыли, могли бы на подписке оставить, он хоть и вор, да какой-то безобидный. – Давай, отзвонись мне оттуда. * * * «Решётки, решёточки, тёмные ночи, я люблю вас, решёточки, очень…» насвистывал Кивинов, шагая длинными коридорами детской тюрьмы. Каждый шаг отдавался звоном – пол был покрыт тонкими металлическими пластинами на случай побега какого-нибудь узника. Стенки, двери, камеры, контролёры. Оружие есть? Нет. Разрешение? Кто у вас? Васильев? Подождите. Жду. Кивинов остался в следственном кабинете. За окном маленький дворик с елями, пара лозунгов на кумаче. За стеной – перестук пинг-понга возможно, единственного официально разрешённого развлечения для малолеток, не считая газет. Лязгнул замок, контролёр ввёл паренька лет пятнадцати. – Привет, Юра, – поздоровался Кивинов. – Садись. – Я и так сижу. – Ты пока не сидишь, а находишься под следствием. Сядешь после суда. – А может, условно? – Может, но скорее всего, сядешь. Из тюрьмы в девяноста процентах – путь на зону, и лишь в десяти – всякие там условности и прочее. Я тебе сразу об этом говорю, чтоб ты не мучался. Как говорят японцы, самая страшная пытка надеждой. Поверь, если ты на лучшее надеешься, а получишь срок – это сломать может. А так перетерпишь. – Да я и так уже сломанный. – Это только кажется.