Но в то мгновение, когда он целовал Софию и чувствовал исходящий от нее поток совершенно невероятных эмоций, которые будто проникали ему под кожу, сжимали тугим обручем грудь и сердце, текли по венам огненной кровью – в то мгновение Арену было настолько хорошо, что он сам себе казался огромным солнцем, сияющей звездой, которая горела и все никак не могла сгореть.
Нет уж, теперь он никогда не откажется от Софии. Что бы ни случилось.
Гроза полыхала всю ночь, волнуя душу, и Арен, вторя природе, тоже не спал, все стоял у окна. Смотрел, как беззвездная ненастная ночь сменяется неярким рассветом и тучи постепенно уходят, обнажая беззащитное небо.
Несколько раз он подходил к камину, испытывая отчаянное желание нырнуть в огонь, а через минуту выйти в комнате Софии. Зацеловать ее, заласкать, уговорить… и остаться до утра, нежась в лучах ее искренней любви.
Арен и сам до конца не мог понять, почему не делает этого. В чем дело? Она почти сдалась сегодня у озера, даже в любви призналась. Почему он не решился настаивать? Почему прервал свидание и ушел?
Император не знал. Но ему показалось, если он не уйдет или если вернется этой ночью, то София потеряет что-то важное – частичку своего света, уважение к нему и к себе.
Нет. Все будет, конечно, будет. Но не так. Иначе.
И, проснувшись однажды утром в его объятиях, она не станет жалеть о случившемся.
Уснуть София даже не пыталась.
Всю ночь она сидела возле окна и смотрела, как потоки воды омывают стекло с другой стороны.
Вот бы любовь можно было так же просто смыть с сердца за ненадобностью!
София постоянно оборачивалась и косилась на камин – ей казалось, что огонь в нем сейчас вспыхнет и оттуда выйдет император. Но огонь горел медленно и спокойно, явно не разделяя ее переживаний, и ближе к трем часам ночи София перестала ждать Арена.
Арен. Она все чаще называла так императора мысленно, а пару раз даже шепотом произносила это имя вслух, ужасно стыдясь своего глупого поступка. Но больше не одергивала себя.
Нет, София не сдалась и сдаваться не собиралась. Она просто позволила себе эту маленькую поблажку, надеясь, что так ее сердце перестанет сжиматься от тоски и отчаяния.
Что, что он делает? Зачем все настолько запутывать? Что он будет делать потом со своей женой, с Софией, с детьми? Он же загоняет себя в тупик, и потом окажется хуже, чем сейчас.
Нельзя так. Нельзя!
«Можно».
София краснела, вспоминая поцелуй под дождем и свое поведение. Она ведь сама прижималась, сама гладила по плечам и волосам, сама раскрывала губы, стремясь быть ближе. О Защитница! Это были не те целомудренные поцелуи, которыми она обменивалась со своим институтским ухажером. Это был поцелуй любовников. Волнующий и страстный поцелуй – первый, как и все ее чувства к императору.






