Чаще всего это была Танечка, так как Валентина работала на полторы ставки, чтобы содержать семью с двумя пенсионерками и одной пионеркой, а Римма была по горло занята не только собственной семьей, но и вечно простуженными мальчишками Андрея, жившего в новом районе, как назло, довольно далеко от их квартиры.
– «Я здоров, все нормально, воюю как все, – читала Римма, тоже наизусть выучив все письма за эти длинные годы. – Как ты-то там одна, мамочка?..»
На этом месте с благоговейным спокойствием воспринимавшая ритуальное это чтение седая старуха вдруг подняла руку, и Римма удивленно смолкла. Спросила после напряженного странного молчания:
– Что случилось?
– Он чего-то не хотел, а они грозились, – невразумительно пробормотала Анна Федотовна, то ли всматриваясь, то ли вслушиваясь в себя.
– Кто он-то?
– Мальчик. Мальчик не хотел, а девочка его пугала. Он вроде отказывался – «не буду, мол, не буду», а та – «трус, мол, только скажи…». Римма! – Анна Федотовна вдруг привстала на кровати. – Римма, загляни в шкатулку. Загляни в шкатулку…
Не очень еще понимая, но и не споря, Римма встала, выдвинула ящик комода, открыла шкатулку. Старуха напряженно ждала, подавшись вперед в судорожном напряжении.
– Нету? Ну? Что ты молчишь?
– Нету, – тихо сказала Римма. – Похоронка на месте, фотографии, значки, а писем нет. Ни Игорька, ни второго, друга его. Только одна похоронка.
– Только одна похоронка… – прохрипела Анна Федотовна, теряя сознание.
«Неотложка» приехала быстро, врачи вытащили Анну Федотовну из безвременья, объявили, что функции организма, в общем, не нарушены, что больной следует с недельку полежать и все придет в норму. Анна Федотовна молчала, ни на что не жаловалась и глядела невидящими глазами не только сквозь врачей, сквозь Римму, сквозь оказавшую ей первую помощь Валентину и перепуганную Танечку, даже не только сквозь стены родной и вечно для нее коммунальной квартиры, но, казалось, и сквозь само время. Сквозь всю толщу лет, что отделяли ее сегодняшнюю от собственного сына.
– Я вернусь, мама.
Нет, не слышала она больше этих слов. Она ясно помнила, где, как и когда произнес их Игорь, но голос его более не звучал в ее душе.
– Идите, – с трудом, но вполне четко и осознанно произнесла она, по-прежнему строго глядя в существующую только для нее даль. – Я засну. Я отдохну. Идите.
– Может, почитать… – робко начала Римма, но дочь одернула ее: читать было нечего.
Они выключили свет и тихо вышли из комнаты. Потом угасли шаги, голоса, проскрипели двери, и все стихло.
Анна Федотовна прикрыла слепые глаза, затаила дыхание, напряженно прислушалась, но душа ее молчала, и голос сына более не звучал в ней. Он угас, умер, погиб вторично – и теперь уже погиб навсегда.






