ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ В книгу вошли произведения Бориса Васильева, объединённые темами человеческой совести, любви, памяти и ответственности перед собой и миром. ... Повесть «Не стреляйте белых лебедей» – это история Егора Полушкина, человека редчайшей душевной чистоты, который живёт по законам добра и справедливости, несмотря на насмешки и непонимание окружающих. Он пытается сохранить кусочек живой природы – озеро, населенное лебедями, но сталкивается с цинизмом и равнодушием браконьеров. Рассказ «Экспонат №…» рассказывает об Анне Фёдоровне, матери, потерявшей на войне единственного сына. Храня его письма с фронта, она живёт ими до конца своих дней, пока неумолимое течение времени не превращает её святыню в безымянный музейный «экспонат». Также в сборник включены рассказы «Корриды в большом порядке», «Холодно, холодно…», «Живая очередь» и «Великолепная шестерка». Книги Бориса Васильева – это напоминание о том, что истинное достоинство человека проявляется не в громких словах и подвигах, а в повседневной человечности, доброте и способности хранить чистоту души.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

И жизнь самолично никогда не осмыслишь. А не поймешь жизни – жить не научишься. Так-то, Егор Полушкин, бедоносец божий, так-то… – Да уж, стало быть, так, раз оно не этак… 2 Но зато был Колька. – Чистоглазый мужичок растет, Тинушка. Ох, чистоглазик парень! – Ну и глупо, что так, – ворчала Харитина. (Она всегда на него ворчала. Как председатель сельсовета поздравил с законным браком, так и заворчала.) – Во все времена чистоглазым одно занятие: на себе пахать заместо трактора. – Ну, что ты, что ты! Напрасно так-то, напрасно. Колька веселым рос, добрым. К ребятам тянулся, к старшим. В глаза заглядывал, улыбался – и во все верил. Чего ни соврут, чего ни выдумают – верил тотчас же. Хлопал глазами, удивлялся: – Ну-у?.. Простодушия в этом «ну-у?» на пол-России хватило бы, коли б в нем нужда оказалась. Но спроса на простодушие что-то пока не было, на иное спрос был: – Колька, ты чего тут сидишь? Тятьку твоего самосвалом переехало: кишки изо рта торчат! – А-а!.. Бежал куда-то Колька, кричал, падал, снова бежал. А мужики хохотали: – Да куда ты, куда? Живой он, тятька твой. Шутим мы так, парень. Шутим, понял? От счастья, что все хорошо закончилось, Колька забывал обижаться, а только радовался. Очень радовался, что тятька его жив и здоров, что не было никакого самосвала и что кишки у тятьки на месте: в животе, где положено. И поэтому звонче всех смеялся, от всего сердца. А вообще нормальный малец был. В речку с обрыва нырял и ласточкой, и топориком. В лесу не плутал и не боялся. Собак самых злющих в два слова утихомиривал, гладил, за уши их дергал, как хотел. И цепной пес, пену с клыков не сбросив, комнатной собачонкой у ног его ластился. Ребята очень этому удивлялись, а взрослые объясняли: – Отец у него собачье слово знает. Правда тут была: Егора собаки тоже не трогали. И еще Колька терпеливым рос. Как-то с березы сорвался (скворечник вешал, да ветка надломилась), до земли сквозь все сучья просквозил, и нога на сторону. Ну, вправили, конечно, швы на бок наложили, йодом вымазали с головы до ног – только кряхтел. Даже докторша удивилась: – Ишь, мужичок с ноготок! А потом, когда срослось все да зажило, Егор во дворе услышал: ревет сынок в сараюшке. (Колька спал там, когда сестренка народилась. Горластая больно народилась-то – вся в маменьку.) Заглянул: Колька лежал на животе, только плечи тряслись. – Ты чего, сынок? Колька поднял зареванное лицо: губы прыгали. – Ункас… – Чего? – Ункаса убили. В спину ножом. Разве ж можно – в спину-то? – Какого Ун… Ункасу? – Последнего из могикан. Самого последнего, тятька!.. Следующей ночью отец и сын не спали. Колька ходил по сараюшке и сочинял стихи: – Ункас преследовал врага, готовый с ним сразиться. Настиг и начал биться… Дальше стихи не получались, но Колька не сдавался.