Бабшура с Катюней сразу после известия про Алика провели со мной беседу и строго-настрого запретили кому-либо рассказывать об отце, объясняя это тем, что его судимость может испортить мне всю биографию, включая спортивную школу, не говоря уже об институте и работе, где анкетные данные в то время имели очень большое значение. Так и требовали говорить, если начнут приставать с расспросами: уехал, развелись, не живём вместе…и вообще это стыдно – иметь такого родственника.
Свою личную жизнь Катюня пыталась устроить ещё один раз, но она очень боялась моей негативной реакции, и импозантный мужчина в шляпе к нам в гости ходить перестал, оставив на память начатую пачку папирос, долго пылившуюся на верху платяного шкафа. Больше я ни одного мужика рядом с матерью никогда не видела. Постепенно в нашу жизнь вошли «скорые»: Катюнины прошлые травмы всё чаще напоминали о себе, и редкий месяц обходился без вызова неотложки. Она «умирала» у нас на глазах много раз, запах корвалола я уже ненавидела и часто по ночам просыпалась, прислушиваясь к материнскому дыханию. Доктора говорили, что большое количество хирургических операций негативно отразились на Катюнином сердце, что ей нельзя нервничать, нужно побольше отдыхать и обзавестись ортопедической обувью, чтобы хоть как-то приостановить нарастающую деформацию позвоночника. Осенние ботинки, летние босоножки и зимние сапоги, которые производила ортопедическая артель, были жутко тяжёлыми, страшными на вид и крайне неудобными. Да, выглядело это со стороны не очень эстетично и даже подчёркивало дефект, но других вариантов в то время медицина предложить ей не могла. И Катюня смирилась, каждое утро надевая при помощи обувной ложки с приделанной к ней длинной палкой эту необходимую для здоровья и удобства «красоту».
Для моих выступлений на катке мать вязала фигурные платья, шила по ночам замысловатые кокошники, расшивала бисером всевозможные накидки и даже стала своеобразным консультантом в создании тематических костюмов для детского театра на льду, в котором я проводила почти всё своё свободное время.
Летом 1980 года мы переехали из коммуналки в новую двухкомнатную квартиру, где Катюня дала волю своим творческим способностям и швейная новая автоматическая машинка «Веритас», на которую она долго копила, по праву приобрела статус самой необходимой вещи в доме. Мы с Бабшурой заняли маленькую комнату, а Катюня поселилась в большой. Вообще переезд в отдельное жильё только я восприняла в штыки – мне было очень страшно терять друзей и идти в новую школу, и даже современный 16-этажный дом с двумя лифтами, блестящий паркет в шашечку, огромная лоджия и почти своя комната детского восторга у меня не вызывали.
В новую квартиру перевезли всю старую мебель.






