– Я не успела и подмигнуть, как те набросились на свои порции, будто неделю не жрали вовсе.
– Да-да… – Николай звучно цокнул языком, пытаясь выудить застрявшее между зубами мясоа. – Вот доедим, во славу солнца, и пойдем отпевать. Не переживай, брат, – ободрил он ошарашенного происходящим фарсом парнишку, – отпоем в лучших традициях, во славу солнца. Как, говоришь, имя твое?
– Так что ж, до вас депеша не дошла? – совсем расстроился тот. – Меня братом Варнавой зовут, я ж три дня как новый луч получил. Даже рясу не успели сшить, так и хожу в старой.
– В покойничьей, выходит? – уточнила я, усмехаясь, паренек густо покраснел и чуть кивнул, чувствуя себя распоследним ослом.
– Скажи-ка, Варнава, поговаривают, что у вас тут колдун живет, – обратилась я к нему.
Братья как один перестали жевать, так и застыли с ложками возле ртов и одновременно начали краснеть, бледнеть, а кто-то стал и вовсе пунцовым.
– Он в учениках, – выпалил Варнава и сам не поверил собственной лжи.
– Так все же живет, – кивнула я, перемешивая десятый раз холодный суп. – Я надеюсь, ему не сановничьи покои дали?
– Так он и вовсе на краю, за кладбищем…
– А-а-а-а-а… – многозначительно кивнула я, вероятно заставив не одно сердце на мгновение остановиться и после забиться сумасшедшей барабанной дробью.
Когда мы выходили на улицу в сопровождении свиты, то я только шепнула Николаю:
– Надеюсь, покойник из гроба не встанет, чтобы покарать нас за нахальство?
– Что ты, – хмыкнул тот, разглядывая на другом конце улицы деревянную церквушку с остроконечной крышей и высоким крестом, – он просто перевернется.
Над церковной дверью едва отсвечивал почти разряженный амулет от женского присутствия. Открытый проход затягивала полупрозрачная, зеленоватая, пахнущая магическим жасмином занавесь с прорехой посередке. Была бы ворожба посвежее, я ни за что бы не прошла, а так только подобрала полы балахона да осторожно, бочком, стараясь не задеть обжигающей границы, проскользнула. Братья встали как вкопанные, вылупившись, будто на пришествие их непонятного солнечного бога.
– Ну чего встал? – буркнула я ошарашенному Варнаве, широко разинувшему варежку. – Иди. Свечку держать будешь!
В темную церквушку, набитую храмовой утварью, едва пробивался солнечный свет из крохотных окошек. В широких лучах, разрезавших полумглу, витали пылинки и легкий тополиный пух, так похожий на снег. Совсем скоро, всего через несколько дней, белесые полупрозрачные хлопья накроют мир одеялом, станут летать в воздухе, досаждая и раздражая.
– А куда почившего брата спрятали? – удивилась я, разведя руками и деловито оглядывая внутреннее убранство в поисках обитого черным бархатом гроба.
– Так, кхм, похоронили ж второго дня. Жарко очень.






