Садчиков вытянул свои длинные костлявые ноги и притулился головой к краю желтой скамейки, пропахшей хлористым больничным запахом. Костенко ушел искать дежурного врача. Садчиков чувствовал во всем теле огромную тяжесть. Она давила на него, она делала его безвольным и усталым. Он хотел спать, но в тоже время одна мысль билась у него в голове: «Это я виноват в том, что случилось с Валькой. Это я виноват. Должен был первым в окно прыгать я, а не он». Но вторая мысль спорила с этой, все под себя подминавшей первой: «Если бы он ждал, пока я подойду и пока мы станем советоваться, Прохор перестрелял бы детей и хозяйку. Тогда он бы сейчас сидел и не мог найти себе места, и все бы в нем кричало: «Я виноват!» А я знаю Вальку, это было бы для него концом, трагедией». Когда Костенко вернулся, Садчиков попросил его: — Слушай, тут р-рядом есть гастроном, купи какого-нибудь вина. А то я совсем ошалею. У меня есть т-трешница. — У меня тоже есть трешница. Ты хочешь есть? Могу купить. — Нет, не надо… — Я тоже есть не хочу… Сейчас я вернусь. Если уснешь — разбудить? — К с-сожалению, я не усну. — Я быстро. — Хорошо. Он вернулся с бутылкой «Гурджаани». Откупорил ее штопором, вмонтированным в нож, и протянул бутылку Садчикову. — Нет, — сказал тот, — пей п-первым. — За Вальку, — сказал Костенко. Он пил долго, уже через силу, маленькими глотками, и ему казалось, что каждый глоток за Вальку — как в детстве «за маму» и «за папу» — обязательно принесет тому здоровье и жизнь. — Держи, — сказал он, — твоя доля. — За Вальку, — сказал Садчиков и допил все оставшееся в бутылке. — Хорошее вино, — сказал Костенко. — У грузин есть л-лучше. — Там было только это. Что, оно тебе не нравится? Садчиков усмехнулся: — Д-да нет, н-ничего… Потом приехал Коваленко из соседнего отдела. — Как дела? — спросил он. — Наши волнуются. — Пока неизвестно. — Это что, вы пили? — Мы. — С ума сошли! — Почему? — удивился Костенко. — Ну, все-таки милиция… Решат, что мы все алкаши… — Черт с ними. Пусть т-только Вальку спасут. — А что говорят? — Ничего не говорят. Как там Прохор? — Его Чита топит, а Сударь молча помогает. Пока лягается, но дело-то ясное, вы его с поличным взяли. — Не мы, — поправил Садчиков, — а Р-росляков. — Значит, вы, если Росляков. Врач-анестезиолог заглянула в лицо Рослякова и сказала скучным, обычным своим голосом: — Больной порозовел. Ассистент, «сидевший» на артерии, открытой для переливания крови в случае, если катастрофически упадет давление, тоже сказал скучным голосом: — У больного действительно заметно порозовело лицо. Профессор сказал: — Он не больной, он раненый. Ясно вам? — Ясно, — отозвалась анестезиолог. И все в операционной улыбнулись. — У парня мускулатура, — сказал профессор, — совершенно смертоносная для дам.

Об этой истории
В знаменитом романе «Петровка, 38» сыщики уголовного розыска — полковник Садчиков, майор Костенко и старший лейтенант Росляков — расследуют дело об ограблении сберкассы. Поиски преступников приводят сыщиков в подмосковную деревню, где проживает некий тихий старичок, божий одуванчик… Петровка, 38 Юлиан Семенов В знаменитом романе «Петровка, 38» сыщики уголовного розыска — полковник Садчиков, майор Костенко и старший лейтенант Росляков — расследуют дело об ограблении сберкассы. Поиски преступников приводят сыщиков в подмосковную деревню, где проживает некий тихий старичок, божий одуванчик… Интродукция Интродукция — Слышь, Сань, ты не думай, я умный. Я все под контролем держал. Точка в точку сойдется. Он тут ходит, Сань. Он старый, силы в нем нет, а пистолет — на боку. Иль сменщик его — тот молодой, Сань, но это ничего, он молодой, да глупый. А пистолет нам нужен. Безрукие мы, когда пистолета нет. Слышь, Сань, ты не трясися, не надо, я на риск не хожу, я всегда точно хожу, я все семь раз промеряю… Ты не трясися, не надо, Сань… — Я и не трясусь. — Кассу возьмем на разживу, я ее заметил, кассу-то. А потом у меня два адресочка есть. Профессор и музыкант. На всю жизнь обеспечимся, только ты, Сань, не трясися. Видишь, у меня рука холодная, это спокойный я, не боюсь, уверен я… — Помолчи, Прохор. — Да ты не тревожь себя, Сань. Ты думаешь, это страшно? Не-е, Сань. Человек как петух помирает, он в смерти тихий. Он ее с благостью принимает. Я знаю, я сам мертвым был. — Когда он пойдет? —





