Молиться богам. Не о помощи просить, но чтобы жива она осталась, маленькая его медведица. Пепел крыльев разъедает кожу, ядом наполняя кровь. Много его, но есть еще мгновение или два… или три… Надо просто стоять.
Держать на плечах пыльное серое небо.
– Аану… – Голоса больше нет. Но он продолжает звать.
Только смех сумеречницы в ответ. Она рядом. Близко. Кружит, но не подходит. Дразнит.
Когда тяжесть неба становится невыносимой, а яда в крови слишком много, кожа Янгара рвется. Он слышит влажный ее треск и чувствует кровь, что льется по рукам. Клинок прогибается и тонет в потоках. А кожа сползает пластами, но с нею – удивительное дело – уходит боль.
Тело же меняется.
Ему ли оно принадлежит?
Прах белого песка. И пролитая кровь. Пепел крыльев. Сумрак. Яд. Собственная боль Янгара… Будто кто-то вовне все смешал, а затем, поймав душу, бросил в варево, выплеснул на арену.
– Будь! – прозвучало на краю сознания.
Небо больше не было тяжелым. Оно поднялось на кольцах массивного змеиного тела и замерло, покорное воле Великого Полоза.
Глава 51 Миры
Глава 51 Миры
Сумеречницу не возьмет холодное железо, да и серебро не причинит ей вреда. Травы, заговоры не остановят. Огонь не отпугнет, а вода не отвратит от порога.
Сумеречница не услышит молитвы.
А услышав, лишь рассмеется в ответ.
Вот только я, Аану Каапо, не молила о пощаде, знала, что не пощадит.
У меня нет ни железа, ни серебра, но есть клыки и когти. Ее же окружает тонкий кокон сумеречных нитей. И, дотянувшись до него, я рванула.
Зазвенели.
Прочны оказались, словно из проволоки сплетенные.
– Что, сестричка, поиграем? – сказала Пиркко, опуская крылья. И под пологом их воцарилась темнота. Не ночная, зыбкая, наполненная лунным светом, звездным серебром, но кромешная, кисельно-густая. Ненавижу такую с детства.
Есть в ней нечто безысходное.
…Шелест крысиных лап. Погасшая свеча и запертая дверь: Аану наказана. И сидеть придется долго. Я сжимаю огарок в руке и боюсь отступить от двери хотя бы на шаг. Крысы подбираются ближе… Вот что-то сухое, теплое касается ноги и растворяется в темноте.
Скрип половиц. И уже не крысы, но некто, издревле обитавший в доме, подходит, чтобы взглянуть на меня. Он привстает и тянется, дышит в лицо подвальным смрадом, и волосы мои шевелятся от его дыхания. Перед глазами мелькает нечто белесое и тут же исчезает.
Вздохи.
Тишина, которая кажется более зловещей, чем иные звуки. Бешеный стук собственного сердца и всхлип, который я давлю.
Смех сестрицы.
Она здесь, рядом, готова наполнить темноту моими страхами. Она ловит их крючковатыми пальцами, вытряхивает наружу и бросает мне же.
– Поиграем, Аану? – спрашивает томным шепотом.
И у меня нет шанса отказаться от игры. Оскалившись, я рычу, но темнота, меня окружившая, проглатывает голос.






