В голове пульсировала одна-единственная, ничем не подкрепленная мысль, пришедшая из ниоткуда: это неправильно. Здесь что-то не так. И дело было не только в полуразрушенных стенах, не в выбитых окнах и провалившейся крыше. Было что-то еще, неуловимое и липкое, что пробиралось под кожу, заставляя сердце биться чаще, а дыхание перехватывать.
Я сделала шаг вперед. Сухая трава зашуршала под ногами, словно предупреждая: «Не ходи». Шорох был слишком громким для пустого места, слишком настойчивым. Но идти было некуда, кроме как к этой двери, обитой ржавым железом, на котором проступили рыжие разводы, похожие на засохшую кровь. И я пошла, потому что стоять на месте было страшнее.
Я подошла и подняла руку, чтобы постучать, но замерла. Ладонь застыла в миллиметре от ржавого железа, и я вдруг отчетливо осознала, что не хочу прикасаться к этой двери — словно металл мог обжечь или, хуже того, не отпустить. Тишина. Только ветер, который завывал в щелях, облизывая стены, да скрип флюгера, ставший теперь каким-то надсадным, жалобным. И вдруг мне показалось, что за одним из заколоченных окон второго этажа кто-то стоит и смотрит прямо на меня. Не лицо — лишь смутное очертание за щелями между досок, но взгляд этот я ощутила физически: тяжелый, пристальный, он прошелся по мне, как ледяная рука.
Я постучала. Звук получился глухим, ржавое железо даже не звякнуло, а словно всосал в себя удар, проглотил его, оставив в горле утренней темноты. Тишина за дверью стала ещё гуще, если это вообще было возможно, — она давила на барабанные перепонки, заставляя кровь гулко стучать в висках. Я уже хотела постучать снова, когда услышала шаркающие шаги и лязг отодвигаемого засова. Металл застонал, нехотя поддаваясь, и этот звук прокатился по позвоночнику холодной дрожью.Дверь со скрипом отворилась внутрь, явив взгляду полумрак прихожей, который казался почти осязаемым — плотным, влажным, как глоток затхлого воздуха из погреба. Запах сырости, старой золы и ещё чего-то кислого, травяного, с горьковатой ноткой сушеных грибов и плесени, ударил в нос, заставляя желудок сжаться. В проёме стоял сгорбленный старик в засаленном камзоле, когда-то бывшем зелёным — теперь же от цвета осталась лишь смутная память, выцветшая до грязно-серого. Лицо его напоминало печеное яблоко: все в мелких морщинах, с проваленным ртом и маленькими, слезящимися глазами, которые смотрели куда-то в сторону, на мое плечо, избегая прямого взгляда. Он молча поклонился — медленно, с трудом сгибая спину, словно каждый такой поклон давался ему ценой боли, — и отступил в сторону, давая мне пройти.
Я перешагнула порог.
Внутри оказалось не лучше, чем снаружи, а может, даже хуже.






