Ткань не хотела поддаваться, и она дернула сильнее, подняв тучу пыли, которая закружилась в воздухе, пойманная косым светом.
— Вид на задний сад, — сказала она, и я увидела за мутным стеклом такое же запустение, как и спереди, только без фасада. Там, где должны были быть клумбы, зияли ямы, заросшие лопухом, и ржавый остов беседки, покосившийся и почти скрытый в чаще. — Летом здесь, говорят, красиво было.
— Говорят? — переспросила я, и эхо собственного голоса в этой комнате показалось мне чужим — оно вернулось ко мне приглушенным, смазанным, словно стены не хотели его отпускать.
Астер обернулась. В сумеречном свете, льющемся из окна, лицо её казалось бледным пятном, на котором едва угадывались черты, и на миг я испугалась, что оно сотрется совсем, растворится в сером воздухе.
— Я здесь не так давно, госпожа. Всего год. Приехала, когда старый хозяин… — она запнулась. Губы её сжались в тонкую нить, и я увидела, как дрогнул ее подбородок. — Когда всё пошло прахом.
Она присела в книксене — на этот раз торопливом, неловком, словно ей не терпелось закончить этот разговор, — и попятилась к двери, не оборачиваясь ко мне спиной. В этом было что-то звериное: желание не выпускать меня из виду, пока между нами не окажется преграда.
— Я принесу воды умыться и свежую свечу. Жанна скоро позовёт к ужину. Отдыхайте, госпожа.
Дверь за ней закрылась — не хлопнула, а мягко, почти неслышно встала на место, будто кто-то придержал ее с другой стороны. И только тогда я позволила себе выдохнуть. Воздух в комнате был спертым, тяжелым, и я сделала несколько шагов к окну, но так и не дошла до него, остановившись посреди комнаты.
Я стояла посреди комнаты, которая, видимо, должна была стать моей, и смотрела на пыльный туалетный столик. В треснувшем зеркале я увидела своё отражение — бледное, с тёмными кругами под глазами, такими глубокими, что казалось, будто в них можно упасть, и растрёпанными волосами, слипшимися в тусклые пряди. Чужое лицо. Совершенно чужое. Я поднесла руку к щеке, и отражение повторило движение, но с едва уловимой задержкой, как будто между мной и им была крошечная, неуловимая разница во времени. Я смотрела в глаза женщины в зеркале и не узнавала их. Может быть, это и к лучшему — может быть, то, что я забыла, не стоило помнить.
Я перевела взгляд на саквояж у кровати. Он стоял там, где его оставила Астер, — потертый, тяжелый, с медными цветками-застежками, один из которых был сломан. В полумраке медь казалась тусклым золотом, а кожа — почти черной. Ответы, наверное, там. Всё, что я забыла: имя, прошлое, причину, по которой оказалась в этой карете, в этом доме, среди этих людей. Но подойти и открыть его я почему-то боялась.






