Кулачки мои сжались, глаза сузились, а боевое настроение сменилось на похоронное.
– Ты вывеску в том месте предварительно обезжирил? Зашкурил? Зачистил? – прошипела я.
– Да здесь ведь не нужно! – Тимофей махнул еще разок и краска вновь стекла вниз каплями. – Вся же нормально покрасилась, а этот уголок – никак.
Мне нельзя нервничать. Глубокий вдох, вы-ы-ы-дох. Вдо-ох, вы-ы-ы-дох. Вдо-ох…
– Я тебя сейчас вместе с лестницей выкину обратно в твою мастерскую-сарайку на отшибе родительского дома! Сказано же было, что там обувной дуббин размазан был. А это и воск, и жир, и масла! – на длинном выдохе просвистела всё и пнула лестницу.
Это я, конечно, зря. Лестница качнулась, парень дернулся и пошел. Прямо стоя на ступеньках. Будто циркач на ходулях.
Вот он "вышел" на дорогу, "прошествовал" к соседней лавке ювелира, охая и покрякивая добрался до стены и оперся верхней частью лестницы под окно на втором этаже. Банка с чёрной краской осталась стоять на моём карнизе под вывеской.
Я уже хотела бежать за Тимофеем и укорить его за такую быструю смену работодателя, как дверь ювелирного магазина резко открылась и ударилась о "ходули" маляра. Лестница повернулась боком, парень удержал равновесие и снова установился на две ножки, но уже без опоры на стену. И вот он снова "пошёл". Только не обратно ко мне, а за угол дома ювелира. Я была возмутительно восхищена. Восхищённо возмущена. Короче, я была удивлена, зла, рада и многое другое. Надо бы настоечку успокоительную с собой брать.
Ювелир Ермолай Аристархович, суховатый мужичок средних лет, грязно выругался. Заковыристо так. Я аж заслушалась. Запонки и сережки-гвоздики были виртуозно вставлены в неподходящие места. Разумеется, в богатом воображении.
Сбоку что-то быстро заскрипело. Это Веселея шустро делала пометки в толстой тетради с кучей вставленных иноблокнотных листочков. Присмотрелась. Все "ювелирные" ругательства были тщательно запротоколированы. На вопрос: "зачем" – она ответила: "для саморазвития". Сделала себе заметочку в уме, чтобы я нашла старый листочек с ругательствами Захара Никитича. Это отец ржавой Велеи, которая тоже перебралась в Малые Колокола вместе с Максимкой.
А Тимофей, тем временем, оказался под окном второго этажа ювелирки и это самое окно начало открываться.
– Вот бы оттуда дочка Ермолая Аристарховича выглянула. – в нетерпении прошептала я, жадно вглядываясь в происходящее.
– Думаешь так просто этого маляруна сбагрить? – скептически прошептала Веселея и прищурилась. – Он вывеску-то одолеть не смог, а тут дочка вполне богатого человека…
– Да ладно тебе! Помечтать нельзя что ли? А получилась бы такая реклама…
Окно отворилось и выглянул сын ювелира.






