В главном зале убежища Анна и Миша работали над картой трансформированного мира, отмечая зоны с различными типами изменений. Константин, как обычно, проверял системы безопасности, несмотря на то, что за год не было ни единого сбоя или вторжения.
– Как там снаружи? – спросила Анна, оторвавшись от работы.
– Все то же, – ответил Роман, снимая шлем костюма. – Море продвинулось еще на несколько метров, скоро достигнет нижнего уровня убежища. Новые формы жизни в прибрежной зоне – что-то вроде морских звезд, но с глазами на каждом луче.
– Жуть, – поежился Миша. Подросток, которому теперь было уже шестнадцать, еще сохранял детское восприятие мира, несмотря на все пережитое.
– Не жуть, а новая реальность, – поправил Роман, хотя в глубине души разделял оценку мальчика. – К которой мы должны адаптироваться.
– Или которую должны принять, – тихо сказала Анна.
За этой фразой стояла их постоянная, никогда не заканчивающаяся дискуссия. Анна считала, что рано или поздно им придется согласиться на переход – что человечество в их лице приняло неверное решение, отказавшись от эволюционного скачка. Миша и Лаура не приняли решения, полагаясь на мнение взрослых. А Роман… Роман сомневался.
Его мучили вопросы, которые он записывал в свой дневник – единственное место, где мог быть полностью откровенным. Страницы, заполненные размышлениями о природе сознания, о границах человечности, о том, что значит «быть собой».
Если сознание может быть перенесено, сохраняя все воспоминания, мысли, чувства – будет ли это все еще той же личностью? Или копией, думающей, что она оригинал, в то время как истинное «я» давно мертво?
И если трансформация Земли необратима, если человечество как вид обречено – не является ли переход единственным способом сохранить хоть что-то от человеческой цивилизации?
Но с другой стороны – могут ли они доверять существам, чьи мотивы и сама природа оставались непостижимыми? Что, если весь этот «переход» – лишь форма потребления, и от человеческой личности остается лишь эхо, питающее чуждый разум?
Ночью, когда остальные спали, Роман вышел на небольшую террасу убежища – единственное место, где можно было видеть небо без защитного костюма, благодаря специальному силовому полю, отсекающему трансформированную атмосферу.
Над ним раскинулось звездное небо, но звезды выглядели иначе – словно подернутые странной пленкой, искривленные. Между ними пульсировали и перетекали световые узоры – отражение того, что «наблюдатели» называли «истончением границы между измерениями».
Роман сидел, глядя на это чуждое небо, и впервые за долгое время позволил себе осознать всю глубину своего одиночества. Не физического – в убежище были другие люди, его товарищи по изгнанию. Но экзистенциального, космического одиночества.






