ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Хотя на сказках Евгения Шварца выросли целые поколения читателей и зрителей, личность их автора долгое время оставалась в тени. Его биография, вобравшая в себя многие события ХХ века, лишь недавно стала предметом изучения, и писатель Михаил Кунин предпринял новую попытку осветить ее малоизвестные детали и «белые пятна», раскрывая попутно обстоятельства создания таких шедевров, как «Тень», «Снежная королева», «Дракон», «Обыкновенное чудо». К герою книги полностью относится то, что сам он когда-то написал о другом великом сказочнике, Хансе Кристиане Андерсене: «В ответ на гонения и брань создал он удивительный, прозрачный, добрый сказочный мир… Его сказки ничем не походили на те, чисто условные, излишне волшебные, где и чудо – не чудо, потому что всё может случиться. Его сказочный мир был неразрывно связан с действительной жизнью, с его временем, народом, страной».

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Только это будет упрощением. Самоубийственная, похожая на сон бездеятельность, – и дни, полные опьянения, как будто какие-то враждебные силы выпустили меня на волю. К концу сороковых годов меня стало пугать, что я ничего не умею. Что я ограничен. Что я немой – так и не расскажу, что видел. Но в эти годы я невзлюбил литературу – всякая попытка построить сюжет, и та стала казаться мне ложью, если речь шла не о сказках. Я был поражен тем, что настоящие вещи, в сущности, – дневник, во всяком случае в них чувствуешь живое человеческое существо. Автора, таким, каким был он в тот день, когда писал. И я заставил себя вести эти тетради…» Примерно в это время первый секретарь ЦК КПСС Никита Хрущев подверг резкой критике недавно вышедший в журнале «Новый мир» роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым», в связи с чем в ленинградском отделении Союза писателей отменили его запланированное обсуждение. Роман Дудинцева, по сути, стал одним из основных литературных событий «оттепели» в стране и вехой в процессе десталинизации. Шварц одним из первых подписал телеграмму протеста против запрета обсуждения романа на заседании Союза писателей. «Мне роман не очень-то нравится, – объяснил он свой поступок Вере Кетлинской, – но спор должен идти открытый, без администрирования». Один из инициаторов запрета, встретив его на улице, не преминул задать вопрос: «Вы-то, вы-то как – подписали телеграмму?» Как рассказывала та же Кетлинская, Евгений Львович изобразил смущение, спросил: «Признаться, что ли?» – И, наклонившись к обрадовано насторожившемуся собеседнику, шепнул ему в самое ухо: «Под пытками». Но сердце сдавало… Девятого июня Шварц записал в дневник: «На душе туман, через который я вижу то, что не следует видеть, если хочешь жить. Старость не дает права ходить при всех в подштанниках. И даже если жизнь кончена, не мое дело это знать. Это не мысль, а чувство, которое я передаю грубовато, а переживаю вполне убедительно…» Запись от 24 июня: «Пишу я лежа, плохо с сердцем, а чувствую себя в основном хорошо. Вчера был летний день, сегодня льет дождь. Но я отдыхаю. И смутный просвет, и мне хочется жить и трудиться…» В начале июля Евгений Львович смог выходить к столу, и через пару недель Шварцы выехали в Комарово. Но стиль их дачной жизни теперь изменился – Екатерина Ивановна, и до того оберегавшая мужа от гостей, почти совсем перестала их принимать, и связь Евгения Львовича с внешним миром осталась только через переписку. Очень обрадовало его письмо от актрисы Елизаветы Уваровой, писавшей из Москвы, куда она приехала с гастролировавшим там Театром комедии: «Дорогие Катенька и Женечка, играли с успехом и аншлагом вторую серию “Чуда”. Столько наслушались похвал автору, хочется скорее рассказать.