Жаль, просишь ты сущего пустяка…
Сняв перед Колдуньей шляпу, Рыбак благодарно склонил голову и, преисполнившись радости, отправился обратно в город.
Проводила Колдунья его взглядом, а затем, когда скрылся он из вида, вошла в свою пещеру. Достав из шкатулки кедрового дерева с резными узорами зеркальце, укрепила его на подставке и возожгла перед ним вербену на раскаленных угольях. Всмотревшись в зеркало сквозь пелену дыма, в гневе сжала кулачки.
– Он должен стать моим, – прошептала она, – я ничуть не хуже его избранницы.
В тот же вечер, едва взошла луна, взобрался Рыбак на вершину горы и встал под ветвями граба. Море лежало у ног его словно блистающий круглый щит; в бухте двигались тени рыбацких лодок. Обратилась к Рыбаку по имени большая сова с желтыми, будто сера, глазами, однако не отозвался он. Затем бросилась к нему с рыком черная собака. Ударил Рыбак ее ивовым прутом, и та, заскулив, убежала прочь.
В полночь появились над горой ведьмы, рассекая воздух над его головой подобно летучим мышам.
– Фу! – кричали они. – Кто здесь? Мы его не знаем…
Начали они принюхиваться, и переговариваться друг с дружкой, и подавать непонятные знаки. Последней прилетела давешняя Колдунья с развевающимися по ветру рыжими волосами. Платье на ней было из золотой ткани, расшитой узорами в виде павлиньих глаз, а на голове сидела маленькая шапочка из зеленого бархата.
– Где Он, где Он? – загалдели ведьмы, завидев молодую Колдунью.
Рассмеялась она и побежала к грабу. Взяв Рыбака за руку, вывела его на лунный свет и принялась танцевать. Они кружились и кружились, и подпрыгивала Колдунья столь высоко, что видел Рыбак над головою алые каблучки ее туфелек. И вдруг послышался дробный топот копыт, только никакой лошади Рыбак не видел и оттого испугался.
– Быстрее! – кричала Колдунья, забросив руки Рыбаку на шею, и горячее ее дыхание обжигало ему лицо. – Быстрее, быстрее! – повторяла она.
Сама земля будто завертелась под его ногами. В голове у него помутилось, и объял его ужас, словно незримо наблюдало за ним великое зло. Наконец заметил Рыбак фигуру в тени у самой скалы, а прежде никого там не было.
Присмотрелся он и различил человека в костюме из черного бархата, скроенном на испанский манер. Лицо его казалось страшно бледным, губы же напоминали яркий красный цветок. Выглядел человек утомленным – сидел, прикрыв тяжелые веки, откинувшись на спинку стула и рассеянно поигрывая рукоятью кинжала. На травке перед ним лежала шляпа с плюмажем и пара перчаток для верховой езды, отделанная позолоченным кружевом и расшитая мелким, образующим странный знак жемчугом. С плеча незнакомца ниспадал подбитый соболями плащ, а холеные белые пальцы унизаны были перстнями.






