ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

— Ты пожалеешь, что отказала мне. Сама будешь умолять взять тебя, чтобы облегчить Жгучую Хворь. А пока… наслаждайся болью, — старик-инквизитор запросил слишком много.И если я не подчинюсь, меня ждёт клеймо, запечатывающее болезнь и обрекающее гореть изнутри. Но что за маг вдруг появляется в покоях, когда терпеть приступ больше нету сил? ... Он выпивает Хворь через… такой горячий поцелуй! А потом исчезает, пообещав вернуться и спасти. … мне уже кажется, что я влюблена. Только маг скрыл от меня истинный облик, и не сказал, что он — орк! А я их ненавижу, ведь орки похитили мою сестру.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Боже, почему он без рубашки?

На мощных мужских бёдрах тёмные кожаные штаны, облегающие так плотно, что становится неловко. Я не должна на это смотреть. Но смотрю.

Заставляю себя поднять взгляд выше и утопаю в холодном, почти хищном блеске его глаз.

Он делает шаг. Я пытаюсь отползти, но цепи натягиваются, и звон серебра режет слух.

Ещё один шаг. Его движения бесшумные и плавные, как у ночного охотника.

Он не говорит, но его голос, глубокий и спокойный, как само мироздание, раздаётся прямо у меня в голове.

«Тише, солнечная дева. Я здесь».

Голос звучит у меня внутри — сразу и в голове, и в каждом нерве, будто он касается моей души.

Я вся дрожу: от боли, от страха, от чего-то гораздо большего. Я понимаю, что не могу шевельнуться — не только из-за цепей. Я словно заворожена его взглядом.

Солнечная дева? Странные слова. Яркие, как вспышка молнии в этой тёмной спальне. И почему его слова успокаивают больше, чем обезболивающее зелье инквизитора, которое он обещал в обмен на послушание?

Незнакомец подходит к самой кровати, и я инстинктивно вжимаюсь в подушки.

Я пытаюсь разглядеть его лицо, но черты словно ускользают, размываются в неверном свете камина. Остаются только глаза — холодный блеск горного ручья, древний и завораживающий. И ощущение невероятной силы, сдерживаемой железной волей.

Он медленно наклоняется ко мне, и я чувствую прохладный порыв ветра.

Мои пальцы инстинктивно сжимается вокруг увядшего эдельвейса.

Его взгляд скользит к моей сжатой в кулак ладони, и я понимаю, что он видит цветок. Мой жалкий, потрёпанный эдельвейс, который...

Боже мой.

Что-то внутри меня выкручивается в клубок: никто — никто! — никогда не видел этого цветка, кроме меня. Даже служанки, которые приводили меня в порядок, глядели на мою ладонь, как будто в ней ничего нет.

А он осторожно разжимает мои скрюченные, закостеневшие пальцы и вытаскивает эдельвейс. Его прикосновение обжигает — но не жаром болезни, а чем-то совершенно другим. Маленькие искорки пробегают по коже и заставляют дрожать.

В чужой огромной ладони цветок вспыхивает мягким серебром, словно он не засохший бутон, а живая звезда. Нежное сияние тянется вверх.

Шок, страх и трогательная надежда захлёстывают меня. Я поднимаю затуманенный жаром взгляд на него, язык еле шевелится:

— Кто ты?..

Это невозможно. Это бред, галлюцинация от боли. Должно быть, я схожу с ума.

Он не отвечает. Пристально смотрит на меня. В его взгляде одновременно столько нежности и сдерживаемой силы, что мурашки бегут по коже.

Он наклоняется ближе. Он изучает меня, и я не чувствую от него ни капли той мерзкой похоти, что я видела у инквизитора. Только… сочувствие? И что-то ещё, более глубокое и древнее.

Он наклоняется.

— Я заберу твою боль, — обещает он тихо, но полностью уверенный в том, что говорит.

И…

… о, Боже.