Боже, почему он без рубашки?
На мощных мужских бёдрах тёмные кожаные штаны, облегающие так плотно, что становится неловко. Я не должна на это смотреть. Но смотрю.
Заставляю себя поднять взгляд выше и утопаю в холодном, почти хищном блеске его глаз.
Он делает шаг. Я пытаюсь отползти, но цепи натягиваются, и звон серебра режет слух.
Ещё один шаг. Его движения бесшумные и плавные, как у ночного охотника.
Он не говорит, но его голос, глубокий и спокойный, как само мироздание, раздаётся прямо у меня в голове.
«Тише, солнечная дева. Я здесь».
Голос звучит у меня внутри — сразу и в голове, и в каждом нерве, будто он касается моей души.
Я вся дрожу: от боли, от страха, от чего-то гораздо большего. Я понимаю, что не могу шевельнуться — не только из-за цепей. Я словно заворожена его взглядом.
Солнечная дева? Странные слова. Яркие, как вспышка молнии в этой тёмной спальне. И почему его слова успокаивают больше, чем обезболивающее зелье инквизитора, которое он обещал в обмен на послушание?
Незнакомец подходит к самой кровати, и я инстинктивно вжимаюсь в подушки.
Я пытаюсь разглядеть его лицо, но черты словно ускользают, размываются в неверном свете камина. Остаются только глаза — холодный блеск горного ручья, древний и завораживающий. И ощущение невероятной силы, сдерживаемой железной волей.
Он медленно наклоняется ко мне, и я чувствую прохладный порыв ветра.
Мои пальцы инстинктивно сжимается вокруг увядшего эдельвейса.
Его взгляд скользит к моей сжатой в кулак ладони, и я понимаю, что он видит цветок. Мой жалкий, потрёпанный эдельвейс, который...
Боже мой.
Что-то внутри меня выкручивается в клубок: никто — никто! — никогда не видел этого цветка, кроме меня. Даже служанки, которые приводили меня в порядок, глядели на мою ладонь, как будто в ней ничего нет.
А он осторожно разжимает мои скрюченные, закостеневшие пальцы и вытаскивает эдельвейс. Его прикосновение обжигает — но не жаром болезни, а чем-то совершенно другим. Маленькие искорки пробегают по коже и заставляют дрожать.
В чужой огромной ладони цветок вспыхивает мягким серебром, словно он не засохший бутон, а живая звезда. Нежное сияние тянется вверх.
Шок, страх и трогательная надежда захлёстывают меня. Я поднимаю затуманенный жаром взгляд на него, язык еле шевелится:
— Кто ты?..
Это невозможно. Это бред, галлюцинация от боли. Должно быть, я схожу с ума.
Он не отвечает. Пристально смотрит на меня. В его взгляде одновременно столько нежности и сдерживаемой силы, что мурашки бегут по коже.
Он наклоняется ближе. Он изучает меня, и я не чувствую от него ни капли той мерзкой похоти, что я видела у инквизитора. Только… сочувствие? И что-то ещё, более глубокое и древнее.
Он наклоняется.
— Я заберу твою боль, — обещает он тихо, но полностью уверенный в том, что говорит.
И…
… о, Боже.






