Кира бросает на него недоверчивый взгляд.
Зейн лишь пожимает плечом:
— Это правда. Нет смысла притворяться, что это не так.
Он прав. Харлан Рейкер однажды в одиночку подавил целое восстание. Говорят, против него вышла сотня человек, а он вышел из боя без единой капли крови на доспехах. Его движения были настолько точными, а клинок — настолько острым, что казалось, будто он и вовсе не сражался — так рассказывали немногие заезжие торговцы, заносившие к нам в город сплетни.
Но он не единственный, кто отправится на Отбор со сталью Старсайда. Я убежу Стеллана отдать мне его кинжал. Он злится… но он всегда обещал, что однажды тот станет моим.
Стеллан обожает списки. Каждое утро он составляет перечень всех наших задач и заказов. По пути домой я составляю свой — список всех причин, по которым он должен мне помочь.
По улицам бродят пьяные гуляки. Пепельная дуга на лбу приносит мне несколько поклонов, комплименты и — чаще всего — ставки на то, как долго я продержусь в Отборе. Очевидно, недолго. Впрочем, никто не пытается украсть мой кинжал, что уже является заметным прогрессом по сравнению с моими обычными прогулками до дома.
Я не слышу Стеллана в кузнице, хотя обычно он запирается там на всю ночь после каждой нашей ссоры. «Может, он решил простить меня», — мелькает мысль, и в груди вспыхивает надежда. Может, он сам предложит мне кинжал. Может, список мне и не понадобится, и это к лучшему — он всё равно выходил не слишком убедительным.
Я не хочу уходить врагами. Не хочу, чтобы он сидел здесь, в этом доме, совсем один и ненавидел меня.
— Стеллан? — зову я.
Половицы скрипят, когда я осторожно пробираюсь вглубь дома. Очаг погас. Я ворошу кочергой слой золы, обнажая несколько тлеющих углей. Подкладываю щепки и мягко дую, стискивая зубы — я всегда так делаю, когда оказываюсь слишком близко к огню. Поленья вспыхивают.
Я оборачиваюсь, думая, что он уже ушел спать, и вскрикиваю, задыхаясь от ужаса.
Стеллан лежит посреди комнаты в луже крови.
Мир наполняется оглушительным гулом. Я уже на коленях рядом с ним, лихорадочно ощупываю его тело, пытаясь понять, где он ранен. Пальцы натыкаются на зияющие раны, похожие на кричащие рты. Руки скользят в крови. Её так много. Мне нужна помощь, мне…
Его ладонь накрывает мою. Она холодная.
— Я…
— Дай мне сказать, дитя, — произносит он. Слова даются ему с трудом, будто он из последних сил боролся за то, чтобы не потерять сознание. Как долго он лежал здесь, на этом холодном полу, в темноте? Как долго он ждал моего возвращения?
Сожаление пронзает меня глубже, чем любой клинок. Я не должна была уходить. Мне следовало остаться с ним в кузнице. Этого бы никогда не случилось…
Его рука дрожит от неимоверного усилия, когда он тянется к моему карману, в котором лежит медный нож.






