– Кулёк, без обид, но от твоего пахера реально девки разбегутся. Вон ты носки снял – даже я чуть не блеванул.
– Хера лысого вам всем, – процедил Кулёк сквозь зубы, пока его глаза наливались кровью от ярости. – Или мы все идём, или я тут такой ор подниму. И посуду ещё всю побью. Они нас всех вмиг выгонят, и тогда хуй вам, а не потрахушки. Ясно?!
Все просто оцепенели от такой неожиданной смелости Кулька. Егор даже немного зауважал его решительность.
– Мальчики! Ну, где вы там? – опять раздался задорный голос Аглаи из парилки.
– Мы жде-е-ем, – добавил голос Вари, мелодично растягивая звук «е».
Первым вышел из оцепенения Кузя, сильно толкнув Кулька в плечо. Тот отступил назад на шаг и тоже толкнул Кузю в ответ. Но начавшуюся было передрягу закончил Юрец. Быстрым движением он всадил свой увесистый кулак в солнечное сплетение Кулька, отчего у того выбило весь воздух из лёгких. Он сложился пополам, жадно хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Глаза чуть ли не вылезали из орбит.
Юрик наклонился к Кулькову уху и прошептал:
– Хоть слово пискнешь – я тебе руку сломаю, понял?
Прежде чем тот успел даже кивнуть, Кузя открыл входную дверь, затем схватил Кулька и вытолкнул его вон, отвесив на прощание пинка под зад. После этого он брезгливо выпинул Кульковы вещи наружу и закрыл дверь на шпингалет.
– Может, не стоило так сурово? – спросил Егор, которому опять стало жалко Кулька.
– Да пошёл он в жопу, – равнодушно сказал Кузя. – Реально задрал уже.
Избавившись от Кулька, пацаны разделись, обмотали махровые полотенца вокруг талий и пошли в парилку.
Вышвырнутый Кулёк, вылетая из дверей, запнулся о порог и растянулся в грязи, оставшейся от полувысохшей лужи. Первым его желанием было вскочить и побить все стёкла в бане, но глас разума вовремя его остановил. Юрец ему тогда не только руку сломает, но и вообще всё, что только можно. А девки эти, проблядушки такие, ещё и заяву в ментовку накатают. И тогда бедного Кулька ещё и в каталажку на пятнадцать суток закроют. И самое обидное, что он же реально сейчас мог сидеть в тепле и уюте, жрать и бухать от пуза. Зачем было барагозить? Особенно против Юрца?
– Суки штопаные, – прошипел он сдавленным голосом, грозя кулаком в закрытую дверь. – Я вам ещё покажу Кузькину мать!
Сказано это было в первую очередь для самого себя и не являлось настоящей угрозой. Тут и ежу было понятно, что ничего никому он не покажет. Это был скорее защитный психологический механизм, позволяющий справиться с унижением. Как маленькая собачонка, тявкающая на большую собаку после того, как та скрылась за углом.
Сев на ступеньки порога, униженный и обиженный, он начал лениво натягивать штаны.






