ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Современная версия истории о Елене Прекрасной. Правда, наша Елена не уходит от мужа, она уже в разводе. Но, тем не менее, отправляется из солнечной Армении в мрачную Эстонию. Едет, потому что так вели... Елена Гоар Маркосян-Каспер Современная версия истории о Елене Прекрасной. Правда, наша Елена не уходит от мужа, она уже в разводе. Но, тем не менее, отправляется из солнечной Армении в мрачную Эстонию. Едет, потому что так велит сердце. Елена любит эстонца. Но выдержит ли эта любовь весь груз различий в мировоззрении, культуре? Гоар Маркосян-Каспер. Елена Гоар Маркосян-Каспер Елена Et in Arcadia ego [1] ! Et in Arcadia ego [1] ! Когда оглядываешься назад, хочется все или хотя бы что-нибудь изменить. Начать сначала, подчистить, дополнить, вычеркнуть, но жизнь, увы, не роман, и переписать ее набело не дано, не дано даже исправить опечатки. Впрочем, если и вернуться к началу, итог все равно будет тот же, ибо рисунок существования вторичен, первичен ты сам, и менять надо себя, а есть ли в мире человек, способный отказаться от самого себя, пусть даже во имя создания жизни-шедевра? Елена нащупала утонувшую в белом тиснении обоев клавишу выключателя, подступила к зеркалу, поглядела безразлично. Среднего роста, с армянскими округлыми бедрами, правда, без живота и с высокой грудью фигурка в хорошо посаженной узкой юбке и черной шифоновой блузке с пышным жабо и широкими, всплескивающимися при каждом движении наподобие крыльев рукавами… крыльев, скорее, бутафорских, театральных, натурал

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Убирайтесь в свои горы!

В тот момент Елена решила, что ноги ее не будет в Таллине больше никогда… Нет, вообще-то Таллин Елене понравился, старый Таллин, разумеется, изящный, неправдоподобно новенький городок с розовыми, голубыми и зелеными свежевыкрашенными, как выяснилось, по случаю олимпийских игр зданьицами. Тогда нет, тогда было лето, согласно календарю, во всяком случае, хотя оно подозрительно смахивало на осень, но позднее, всякий раз, как Елена оказывалась на зимней Ратушной площади, та напоминала ей декорацию к «Щелкунчику», казалось, вот-вот зазвучит музыка, и на гладкий белый покров выбегут наряженные куклами балерины… Городок, очаровательный еще в ту пору, что говорить теперь, когда, украсившись множеством витрин, демонстрирующих обманчивое изобилие, почистившись и прихорошившись, он почти не отличается от европейских – и все-таки нельзя сказать, что Елене так уж нравилось в нем жить. А где нравилось? Ереван, куда в свое время переехал из Тбилиси, Тифлиса, как его называли родители, отец, снявшись с места при Шеварнадзе, еще первом его царствовании, для армян не самом комфортном, был Елене привычен и более или менее желанен, но вообще-то она всегда мечтала жить в Москве, мечтала до последних лет, когда казавшаяся теплой и приветливой бывшая столица вдруг преобразилась в восприятии Елены в хмурое торжище, пренебрежительно отторгающее каждого, кто не по-московски ставит ударения, напыжившееся уже сверх всякой меры в возлелеянном еще при советской власти культе московской прописки, а чуть позже эволюционировавшее в законченное полицейское государство, где всякий приезжий, трясясь от страха и прижимая к груди полный набор документов, носимый с собою, как при чрезвычайном или военном положении, старается обходить далеко стороной наводнивших улицы ражих типов, которые некогда при розовых лицах и желтых револьверах берегли строителей светлого сталинского будущего, а теперь охраняют полосатое, как тигриная шкура, настоящее от бывших соотечественников. Да и суматоха и мельтешение многомиллионного города стали невыносимыми, видимо, не самый юный Еленин возраст располагал к покою, а не вечному бегу, может, еще не к раздумьям в деревенской тишине, но уже не к московской суете, в которой и на миг задержаться мыслью на каком-то предмете почти не удается.