ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Кавказ. Перевалы, серпантины, каменные высоты, снег, грязь и узкие дороги, за которые будут цепляться до последнего. Здесь нет катакомб и крепостных стен, здесь один закон: кто выше - тот живёт, а кт... Кавказ Павел Смолин Кавказ. Перевалы, серпантины, каменные высоты, снег, грязь и узкие дороги, за которые будут цепляться до последнего. Здесь нет катакомб и крепостных стен, здесь один закон: кто выше - тот живёт, а кто замешкался - остаётся лежать на склоне. Он знает, зачем немцы рвутся к Кавказу. Знает цену нефти, цену высот и цену каждой ошибки в горах, где смерть приходит не только с пулей или осколком, но и с холодом, обвалом и одним неверным шагом. Но знание будущего не отменяет того, что впереди — самая злая и упрямая война. А Кавказ не любит чужих, глупых и тех, кто решил, будто уже все знает о войне. Глава 1 Глава 1 Через две удручающе короткие, наполненные безделием, горячим питанием и баней недели нас, отдохнувших и подлеченных, отправили из прибрежного городка вглубь, к фронту. Дорога ползла вверх, в горы, и горы эти всё росли, росли, пока не упёрлись вершинами в облака. Красота и необъятность Кавказа наполнили душу трепетом, а вокруг простирались настоящие громады — в снеговых шапках, в ледниках, в скалах, уходящих в небо так, что задирать голову было больно. Хребет за хребтом, отрог за отрогом, а где-то впереди, над самой дорогой, в недосягаемой выси белел огромный снеговой купол — Казбек, как мне сказали. Стоял над ущельем, как часовой над воротами, и за теми в

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Рукопожатие у него было сухое и крепкое, как корень.

— Старший лейтенант Сидорин, — кивнул я. — Поступаем с группой в ваше распоряжение.

Не отпуская руки, Дзагоев прищурился:

— Говорят, вы фельдмаршала немецкого на тот свет отправили. Правда-нет?

— Особый отдел пока не решил, товарищ капитан, — улыбнулся я.

Посмеялись, капитан отпустил мою руку и принялся скручивать цигарку.

— Это правильно — начальству виднее, — иронично одобрил он. — Пока говорили — случайность. Хорошая случайность. У нас в горах говорят: барс не нарочно охотится, барс просто таким родился, — он лизнул цигарку, сунул в рот и окинул взглядом группу. — Твои, стало быть? Морские пехотинцы?

— Больше «пехотинцы», чем «морские», — скромно ответил я.

Мужики пофыркали.

— Битые, — оценил Дзагоев, и это прозвучало похвалой. — По глазам вижу — битые. Это хорошо. Битый битого издалека чует. У меня тут таких немного — больше зелень да охотники, причем — дуриком, из лесов дальневосточных, — ухмыльнулся. — Спрашивает первым делом — тигры-то есть? У них там, на востоке, откуда-то есть, оказывается, — он прикурил, затянулся, подумал. — Ну ладно, это после войны расскажу, если встретимся, а пока — будем работать, — он указал в сторону саклей. — Старшину найдете, на довольство поставит.

И, не слушая наше «так точно», командир ушел по своим делам.

Старшину мы отыскали у дальней сакли, под навесом, среди ящиков, мешков и бочек. Был он из той породы старшин, что держат роту покрепче иного командира: кряжистый, с прокуренными до желтизны усами, с цепким хозяйским глазом. Глаз этот разом пересчитал нас всех, прикинул, сколько уйдёт на нас пайка, и остался, кажется, недоволен.

— Кравчук, — буркнул он, не подавая руки, занятой замусоленной ведомостью. — Старшина роты. Сидорин, что ли? Говорили про вас, — он оглядел группу, задержался на трофейном оружии. — Битые. Это хорошо. Битый — он бережёный, лишнего не клянчит. Ставлю на котловое. Оружие, припас — после доложите, чего и сколько, под запись. Тут вам не лес, тут учёт.

Кравчук разместил нас в крайней сакле — тесно, но под крышей, с очагом. После крымских пещер, щелей и сырых землянок это были почти хоромы. Накормили из ротного котла, и накормили хорошо: всё ж таки часть регулярная, со снабжением, хоть и горным, трудным, по узким дорогам. Мои размещались, обживались, шутили — полные желудки, отдых, безопасность, свои вокруг — все это не могло не внушить давно не посещавшей нас уверенности в завтрашнем дне.

А с утра началась учеба — я ее про себя обозвал «интенсивом по войне на Кавказе». Опыт у страны колоссальный, многовековой, и, как бы ни изменилась страна после Революции, корни уходят в недра Империи.

Инструкторов было двое, но профильный — один.