— А камень еще и дополнительные поражающие элементы создает.
— Создает, — согласился педагог.
Дошло и до стрельбы.
— Пуля сверху летит лучше, — посмотрел на меня лейтенант. — Бьёшь круто вверх или вниз — целься ниже, чем кажется. Но не только гравитацию нужно учитывать — здесь воздух другой. В разреженном воздухе пуля летит дальше, а главное — воздух чистый и прозрачный, и от этого глаз врет: думаешь, до врага триста, а до него все шестьсот.
— Замечал, — кивнул Журавлев. — На стрельбище. Командир, — повернулся ко мне. — Патронов бы для тренировки.
— Попробую достать, — кивнул я и сделал пометку.
Под конец обзорной лекции Зимин прошёлся по тылам и снабжению: что в горах всё на вьюках, на мулах да ишаках, что патрон и сухарь сюда грузовиком не подвезёшь — понесёшь на горбу либо на ослиной спине. Что раненого вниз или вверх доставить — отдельная каторга, по тропе, на руках, на волокуше. Что замёрзнуть или сорваться в этих горах проще, чем поймать пулю.
Я глядел на исписанные карандашом листки, на притихших мужиков, на молоденького лейтенанта, который настоящей войны-то и не видел, но ему оно и не надо: дело говорит, потому что методички не кретинами составляются, и все знания из них оплачены кровью.
После обзорных и узкоспециализированных лекций начались практические занятия по альпинизму. Зимин показал нам кошки — железные когти на ботинки, без которых на льду делать нечего. Показал, как ходят в связке, как держат товарища верёвкой над обрывом, как зарубаются ледорубом, когда сорвало и понесло вниз. На первом же ледовом склоне я почувствовал себя салагой. Нога ехала, дыхание рвалось, а необстрелянный, но увлекавшийся до войны альпинизмом Зимин показывал мне, как тут не убиться насмерть. Я слушал и мотал на ус, потому что помереть от собственной глупости не хотелось.
Ну а Дзагоев учил нас другому, не менее важному и ничуть не противоречащему методичкам. Он водил нас по тропам, и не по тем, что в наставлениях, а по тем, что знал сызмальства, ногами. Где Зимин раскрывал планшет, Дзагоев раскрывал ладонь: вот эта тропа держит, эта осыпется, тут весной лавина сходит, тут зимой не пройти, тут немец сунется, а тут нет — не дурак же он лезть туда, где и коза ноги переломает.
— Я здесь родился, — рассказывал он. — Здесь вырос. Осетин я, и горы эти — моя колыбель.
Он присел на камень, свернул цигарку и принялся рассказывать:
— Предки мои при Шамиле против русских воевали. Долго воевали, а потом на службу Государеву пошли. Вместе с русскими врагов били. Я еще ходить-то толком не умел, а дед с отцом уже шашкой орудовать учили. Не шибко, если начистоту, полезно, — ухмыльнулся и перешел к теме пошире. — Воин при силе должен. При большой, настоящей. Деды мои бились против Царя, потому что тогда сила была за горцами. За Шамилем.






