— Все сегодня чего-то ждут, и он тоже подождет!
Я просверлила его взглядом, но вошла, причем одна.
Камин горел ярко. Рыжий свет лежал на персидском ковре, на кожаных креслах, на полках с книгами, которые никто давно не открывал. В детстве этот зал казался мне огромным. Потом я выросла и поняла, что огромным был не зал, а отец в нём.
Он сидел в своём кресле слева от огня. И выглядел каким-то больным.
Не просто «устал после трудного дня». Он выглядел именно больным. Тёмно-синий шёлковый халат висел на плечах свободно, будто тело внутри уменьшилось за ночь. Лицо было бледным, под глазами легли тени, левая рука на подлокотнике казалась тоньше, чем я помнила. На безымянном пальце — мамино кольцо, создалось ощущение, что оно сидело неплотно.
Я забыла подготовленную злость.
Не всю. Я не святая, ноо часть её провалилась куда-то.
— Доченька, — сказал отец.
Голос был тише обычного. Сухой, с паузой перед вторым слогом, как будто ему пришлось рассчитать дыхание.
— Что происходит? — спросила я.
— Садись.
— Если ты сейчас скажешь «садись» ещё раз, я начну подозревать, что стоя у меня больше шансов выжить.
Отец посмотрел на меня почти с нежностью.
Это было хуже приказа.
— Тогда стой, раз тебе так легче.
На столике у кресла стояли два бокала и графин с коньяком. Один бокал был пустой, для меня.
Я обернулась.
Артур стоял у двери. Не в комнате полностью, но и не за порогом. Куртку он уже повесил на сгиб руки. Лицо рабочее, закрытое. Только челюсть чуть напряжена, и взгляд, на секунду задержавшийся на моей руке там, где только что были его пальцы, — быстро уведён в сторону.
— Он тоже будет присутствовать? — спросила я.
— Да, — сказал отец.
— Замечательно. семейная сцена с приглашённым цербером.
Артур ничего не сказал.
Отец указал на кресло напротив себя. Не приказал. Просто указал. Иногда жест без слов действует сильнее, чем голос.
Я села.
Кожа кресла была тёплой от камина и знакомой до злости. В этом кресле я читала сказки, делала уроки, просила у отца собаку и получала вместо собаки новый курс английского. Это кресло помнило девочку, которой ещё можно было объяснить всё словом «надо».
Я положила клатч на колени.
Внутри лежала бархатная коробочка, купленная Владом.
Какая прекрасная ночь. Просто коллекция унижений, аккуратно разложенная по отделам.
Отец налил коньяк в мой бокал.
— Я не буду.
Он убрал графин.
— Как хочешь.
И снова эта мягкость. Не добрая. Подготовленная.
— Говори, к чему такая срочность, ты вообще знаешь что сделал твой цербер?— сказала я.
Отец посмотрел на огонь, потом на меня.
— Я болен.
Слова прозвучали тихо, но в комнате стало так ясно, будто кто-то включил холодный верхний свет.
Я сжала клатч.
— Как это? Как болен? Чем?
— Достаточно болен, чтобы серьезно с тобой поговорить.
— Что говорят врачи?
— У меня рак.






