— Врачи говорят год мне осталось пожить, может быть, полтора, если повезет.
Воздух вышел из лёгких не сразу. Сначала тело решило, что ослышалось. Потом мозг услужливо повторил: год, полтора, рак.
Я почувствовала, как внутри что-то оборвалось. В голове вспыхнула совершенно ненужная память.
Вспомнила как Катя смеётся на кухне, мы сидим и едим лапшу из доставки.
Я закатываю глаза и говорю:
— Пусть отец хоть неделю посидит один. Может, поймёт, что я не вещь.
Тогда это казалось победой.
Сейчас воспоминание ударило так, будто кто-то со всей силы вжал его мне под рёбра.
Пока я училась жить без него... он, возможно, учился жить с мыслью, что умирает.
Я посмотрела на Артура.
Он отвёл глаза.
И именно в этот момент я поняла: он знал больше, чем сказал в машине.
Артур остался у двери, потому что это было единственное место, где он ещё мог сделать вид, что не участвует.
Виктор Сергеевич сидел у камина в халате. Выглядел хуже, чем днём. Возможно, специально. Возможно, нет. Артур давно научился не делить его жесты на настоящие и рассчитанные: у Виктора Сергеевича часто одно не исключало другого.
Агата села напротив отца и держала клатч на коленях обеими руками.
— Почему я узнаю об этом сейчас? — спросила я.
Отец провёл большим пальцем по маминому кольцу. Одно было на его руке. Второе, обручальное, он хранил в сейфе, но я знала, что иногда он его достаёт.
— Потому что до сегодняшнего дня я надеялся решить всё без твоего участия.
— Что решить без моего участия?
— Холдинг, наследство, безопасность семьи.
— Причем здесь это? Тебе нужно сейчас думать о себе, о здоровье.
— А я и думаю о себе и здоровье, у меня семь заводов, шестнадцать юридических лиц, контракты, люди, обязательства. После моей смерти начнётся борьба. Совет директоров, дальние родственники, партнёры, которые улыбаются, пока я жив. И я понимаю, ты не удержишь всё одна в своих руках под контролем.
— Спасибо за веру.
— Это не вопрос веры. Это вопрос опыта.
— Удобная формулировка, когда хочешь назвать дочь беспомощной.
Отец устало прикрыл глаза.
На секунду мне стало стыдно. Он выглядел так, будто каждый мой укол действительно попадал в больное место.
— Мне нужен человек, которому я доверяю, — сказал он. — Человек, который войдёт в семью и в управление. Не как временный директор. Мне нужен свой человек.
Всё в комнате складывалось слишком аккуратно: Артур у двери, его молчание в машине, странная мягкость отца, этот разговор у огня.
И всё равно, когда отец произнёс имя, внутри что-то коротко провалилось.
— Артур.
Я медленно повернулась к Громову.
Он стоял неподвижно. Не удивился. Не спросил. Не сделал ни одного жеста человека, которого только что втянули в безумие.
Значит, не втянули.
Он уже был внутри.
— Нет, не говори что ты сейчас про него — сказала я.
Отец продолжил, будто я не говорила.






