— Жениху? — усмехается он, будто не верит.
Хочется добить новостью о беременности, но тогда он решит, что я с Майем по расчету или таким образом зацепилась в Москве. Хотя какая мне разница, что он вообще подумает? Лучше бы он вовсе не подходил, не смотрел и не трогал. Потому что его рука касается моей щеки — нежно, невесомо — и это такой диссонанс. У человека под градусом не может быть таких легких движений.
— Ты еще красивее стала, — говорит он тихо.
Повисает тягучая пауза. Мы смотрим друг на друга.
Барьер, стены, убеждения и все то, что я старательно выстраивала эти месяцы, рушится на глазах от одного его касания. И ненависть так легко превращается во что-то жалкое и болезненное, вытягивающее из меня остатки самообладания.
— Ты не должна была тогда уходить. Мы толком не поговорили.
"Какого хрена?" — вспыхивает в каждой клетке, а следом, будто эхо моей мысли, из-за спины звучит голос Леши:
— Какого хрена! Руки от нее убрал!
Запах свежести с примесью алкоголя мгновенно испаряется. Май тоже под градусом, а в такие моменты он горяч и вспыльчив.
Все происходит быстро: замахнувшись, Леша бьет Демьяна в челюсть, но тот остается стоять на ногах.
— Тварь, — шипит он. — Еще раз подойдешь к ней — и отправишься, как твоя жена, в длительную кому.
4 глава
Выдержке Сколара можно только позавидовать. Он трет ладонью скулу и, сдвинув брови, напряженно смотрит в лицо Мая. Не бросается в ответ, хотя глаза горят злым, почти животным огнем. Губы Демьяна искривляются в его фирменной улыбке, будто дразнит Алексея. А тот готов ударить снова, но подоспевшие охранники уже скручивают моего защитника и администратор просит всех собравшихся занять свои столики, продолжать отдыхать, мол, ничего не произошло.
Но произошло. И ужасное. Я надеялась, что больше никогда не увижу Сколара.
Руки машинально касаются живота. От всплеска адреналина, от этого внезапного, безотчетного страха, что все выйдет из-под контроля и они подерутся, становится нехорошо. Ощущение почти такое же, как на недавнем приеме у стоматолога. Я до ужаса боюсь зубных врачей, этот страх уходит корнями в детство. В нашей поликлинике условия были отвратительные: лечили почти наживую, а если что, сразу вырывали зуб. И даже оказавшись потом в стерильных, дорогих кабинетах, с лучшими специалистами, я все равно ощущала отголоски тех детских кошмаров. На фоне обостренной чувствительности во время беременности любой стресс заканчивается одинаково — я очнулась в кресле, пока ассистентка водила под носом ватку с нашатырем. Сейчас бы его вдохнуть немного...
Да и в том, как повел себя Алексей, есть и моя доля вины. Во всем, что происходит, — отчасти моя. Хотя нет… не только моя.
Бросаю взгляд на Сколара, который все еще стоит рядом и наблюдает за мной.
Как же я его ненавижу. Господи.






